Владимир Рунов.

Дом хрустальный на горе…



скачать книгу бесплатно

Брежнев был совершенно другим человеком и с первых дней своего правления действовал иначе, всячески демонстрируя непривычные обществу демократические и, если так можно сказать, дружелюбные начала. Лучше всего это проявилось, кстати, на примере Краснодарского края.

Судьба Воробьёва, который опомнился, но слишком поздно, была решена не в привычном для хрущёвского режима ключе – выгнать с треском с работы, а заодно – из партии, и отправить куда-нибудь в целинный совхоз главным бухгалтером, а несколько иначе. Воробьёву дали с полгода помучиться в ожидании решения своей участи, а потом в край приехал печально знаменитый газетный «киллер» Юрий Черниченко (очень, кстати, талантливый) и по итогам своей поездки по полям и фермам опубликовал статью под названием «По кораблю ли плавание?..».

«Кораблём», естественно, был Краснодарский край, а «капитаном» – первый секретарь Георгий Воробьёв. Вывод: с таким «капитаном» «корабль» вот-вот сядет на мель, если уже не сидит на таковой. Ну а дальше было дело партийной «техники». Воробьёва, естественно, от должности отрешили, хотя, в отличие от Сталина, в лагерь не отправили, ну и «по Хрущёву» до бухгалтера не опустили, а назначили распоследним заместителем министра сельского хозяйства.

На место же Георгия Ивановича Воробьёва прислали из Тамбова Григория Сергеевича Золотухина, настоящего большевика, твёрдого, принципиального, к тому же с довольно суровой внешностью. Брежнев и Косыгин приехали как раз в самом начале кубанской карьеры Золотухина, не то с целью разобраться, насколько Воробьёв всё провалил, не то поддержать своего назначенца. Мне, совсем молодому журналисту, выпала тогда задача (да и честь тоже) попасть в пресс-группу, освещавшую поездку советских лидеров по «жемчужине России», как было принято Кубань именовать. Брежневу и Косыгину показали для начала витринно-показательный рисовый совхоз «Красноармейский» (куда, кстати, возили всех почётных гостей, включая и Хрущёва). Но большую часть времени они уделили проблеме летних паводков, с регулярностью обрушивающихся на Кубанскую равнину, особенно на левобережье, где находилось немало адыгейских аулов, включая и ближайший к Краснодару (если глядеть по прямой) – аул Псейтук.

И надо же было такому случиться, что через месяц после отъезда руководителей государства в крае разыгралось одно из самых размашистых наводнений. Раннее и жаркое лето растопило обильные снега Кавказского хребта, и стремительные потоки, опрокидывая дамбы и слабое обвалование, стали заливать равнинные пространства, куда попали и прибрежные аулы, а Псейтук, ближайший к Кубани, – так в первую очередь.

В эти тревожные дни первый секретарь крайкома Г.С. Золотухин и председатель крайисполкома И.Е. Рязанов на спасательном катере объезжали зону бедствия и общались с населением. В небольшой группе журналистов, которые освещали ту поездку, от телевидения был я и кинооператор Саша Старосельский. Вот тогда я впервые попал в аул Псейтук, часть населения которого вывезли, а часть сидела на крышах и чердаках в ожидании помощи.

Весна в душе

Мурату Ахеджаку в ту пору было всего четыре года, но он, в подробностях, знал ту историю по рассказам.

Впоследствии не раз высоко оценивал огромные усилия, с помощью которых была прекращена вековая напасть – опустошительные паводки. Двенадцатикилометровая плотина, возведённая через несколько лет после приезда Брежнева и Косыгина, стала непреодолимой преградой на пути стихии, возродив в густо населённой Прикубанской низменности гарантированное умиротворение.

– Меня тогда вывезли! – говорил Мурат. – Поэтому реального наводнения я ни разу не видел, но родители говорили, что это был сплошной кошмар.

После той встречи, что состоялась с Явлинским, у нас несколько раз была возможность дружеского общения, и однажды, заговорив о своём ауле, он вдруг как-то очень уж сердечно сказал:

– Знаешь, что такое в Псейтуке весна?..

И тогда я понял, почему он такой, совсем не похожий на человека, собирающегося делать политическую карьеру, где часто лучше бы подзабыть о романтических сердцебиениях при воспоминаниях о беззаботной юности, особенно когда вхождение в неё совпадало с неповторимой кубанской весной.

Знал ли я её? Не только знал, но и помню всю жизнь, всякий раз с нетерпением ожидая, как вдруг после не очень длинной, но всегда слякотной зимы однажды ранним утром открываешь глаза и видишь, как сквозь стёкла, ещё вчера залепленные мокрым снегом, вдруг врывается ослепительная голубизна бездонного неба.

Вот и распахнулось оно, это волшебное «окно», за которым в который раз просыпается новая, всякий раз неповторимая южная весна, волнующая всё сущее и живое. Ещё вчера серые, словно мёртвые, ветви сада начинают отдавать зеленью, почки набухли и вот-вот «выстрелят» острыми стрелами первых листочков. Медленно, как в загадочном, полном драматургических тайн театре, поднимается туманный занавес, открывая бесконечные дали, на самом краю которых, далеко за горизонтом, брезжат сказочные сверкающие миражи. Это вершины Западного Кавказа, покрытые вечными льдами, которые в ту пору достижимы, кажется, с любого расстояния.

Так бывает только ранней весной, когда воздух уже свободен от всяких морозных примесей и неправдоподобно чист, чист до оглушающего звона. А вокруг уже все декорации изменились, словно и не было той слякотной тоски и придавленности. Река за тополиной аллеей шумит совсем по-другому, угрожающе-весело, внезапно птичий гам возникает вроде как из ниоткуда. А далеко в поле уже стучат тракторные пускачи, предрекая близкий сев. Озимое поле изумрудно сверкает, каждый стебелёк там – словно чисто вымытый, а на просыхающей огородной борозде суетятся скворцы, проверяя, всё ли тут на месте, не изменилось ли что-то за время их отсутствия…


Казбек Ахеджак с первенцем. Февраль 1963 г.


Мурат родился воистину в удачное время – на исходе суток, бархатной ночью, в самой середине лета, когда Краснодар похож на единую благоухающую цветущую клумбу, прикрытую от жары прохладными кронами деревьев. Город был раза в три меньше, чем сейчас, но именно это обстоятельство позволяло ему сохранять уютное таинство старых улиц, в глубине которых и располагался тот самый родильный дом, куда доставили молодую учительницу Луизу Ахеджак…

Смешно сказать сегодня, но в те времена попасть из Псейтука в краевой центр проще всего было по реке, то есть через Кубань. Тогда как раз стояла пора летнего половодья, да и плавсредства проще не придумаешь, чем плоскодонная лодка, на которой жители аула, демонстрируя отчаянную решимость, пускались в довольно рискованное путешествие. Зато время пути сокращалось намного, полчаса страха, и вот он – город! Взволнованный Казбек усадил беременную жену на хлипкую скамейку, прижал её покрепче к себе и скомандовал охрипшим голосом дюжему гребцу:

– Давай!..

Луиза потом призналась, что весь путь преодолела, вслушиваясь в журчание реки с закрытыми глазами – уж больно страшно было. Не за себя, за будущего ребёнка! Но и он, видать, что-то уже почувствовал, притих, хотя обычно вёл себя излишне энергично. Это и взволновало молодых родителей, подтолкнув к столь рискованному путешествию. И как потом выяснилось – не зря!..

«И вот гляжу я в пространство и вижу, как солнечный лучик весело играет с белоснежной шторой. Она колышется от прикосновений утреннего бриза, отбрасывая на казённые стены послеродовой палаты замысловатых зайчиков, – вспоминает она в своих записях. – Осознание того, что я уже мама, ещё не стало доминирующим, но в сердце поселилось уже что-то совершенно новое, абсолютно до того непостижимое. Оно с нарастающей силой охватывает всё моё существо – ведь я уже знаю, что у меня мальчик. Тогда не было предварительного определения пола будущего ребёнка, и для родителей появление его на свет всегда оставалось сюрпризом. Но мы с мужем почему-то твёрдо были уверены, что наш первенец будет обязательно мальчишкой. Почему – не знаю, но так было. Пока он только мелькнул передо мной, маленький розовый комочек, а сейчас я жду, когда мне его принесут. В палату заглянула нянечка и, окинув покровительственным взором нескольких счастливых, разрешившихся от бремени мам, вдруг остановила потеплевший взгляд на мне и говорит:

– А твой – красавец писаный!..

Держу его на руках и ещё не осознаю в полной мере, что трудности уже позади (а первые роды – всегда неизвестность и предполагаемые сложности), и пытаюсь в маленьком, ещё неотрывном от меня существе разглядеть своё и его будущее. Мне тогда казалось, что жизнь моего малыша будет наверняка более счастливая, чем наша. Он никогда не узнает, что такое война, потеря близких, голод, холод. Всё, что пережили мы, дети войны, уже точно никогда не вернётся на нашу многострадальную землю.

Что поделаешь, человеку всегда хочется мечтать о лёгкой и праздничной жизни, в которой хорошо всем, но прежде всего – детям, ведь именно их благополучие определяет социальную гармонию общества, а в конечном итоге – и всей страны.

А как я ещё могла думать, если за окнами стоит такой благословенный летний день, сквозь шторы доносится лёгкий шум прекрасного южного города, а на крыльце роддома переминается растерянный счастливый муж, ещё не верящий, что его первенец – мальчик! По его мнению, обязательно будет джигит!.. А „джигит“ этот пока сладко посапывает у меня на руках, такой желанный мальчишка, с мордашкой, словно выписанной рукой вдохновенного художника…»

Рождение

Мурат Ахеджак родился 18 июля 1962 года в Краснодаре, в роддоме, что на улице Комсомольской, в то время лучшем медицинском учреждении подобной специализации. Спустя три года, 22 июля 1965 года, там же появился на свет и мой сын Саша, и я тоже нетерпеливо обтопывал ступеньки в ожидании первенца и тоже получил его в полном порядке.

Тот краснодарский роддом, что и по сей день находится в историческом центре города на улице с воодушевляющим для того времени названием, считался не только лучшим в крае, но и слыл весьма авторитетным учреждением подобного типа, поскольку здесь множество лет практиковал воистину легендарный кубанский акушер Мартин Николаевич Кириевский. Более того, тут часто консультировал не менее видный специалист в этой области – профессор Александр Михайлович Килимник, фигура чрезвычайно интересная, прежде всего, тем, что в годы войны он был личным врачом маршала Жукова. После демобилизации молодой военно-полевой хирург делает неожиданный поворот в своей профессиональной биографии и переучивается на акушера, с чем и пройдёт всю свою долгую жизнь, став многолетним заведующим кафедрой в Кубанском медицинском институте. В рамках журнала «Здоровье», редактором которого я был на краевой студии телевидения, я встречался с ним несколько раз, и на мой вопрос: «Почему?» – он ответил:

– За войну, юноша, я видел столько смертей, главным образом – людей вашего возраста, что сам Господь повелел мне находиться у истоков появления человека на свет и не зашивать искалеченную человеческую плоть в пробитой осколками медсанбатовской палатке, а стоять у родильного стола и принимать младенцев… Поверьте, это чувство, ни с чем не сравнимое, особенно в контрасте с тем, чем я занимался на фронте…


Мурату семь месяцев. Февраль 1963 г.


Мурат с родителями. Февраль 1963 г.


Килимник был воистину удивительным человеком, интеллигентом высшей пробы. Но в любом медицинском учреждении, скажем помягче, его побаивались, ибо врачу, прошедшему всю войну и хорошо знавшему цену жизни, не раз видевшему, как она уходит из изувеченных войной молодых ребят, было хорошо понятно, что именно называется лечебным порядком. Он считал, что «врачебная ошибка» – это почти всегда результат чьего-то головотяпства, и когда такое видел, становился гневным до крайности. Вот почему жёстко следил за тем, на чём базируется вся медицина: за качеством лечения, которое, по его мнению, начиналось прямо от порога клиники. Поэтому роддом на Комсомольской был не только лучшим, но и брал на себя все тревожные случаи, и именно сюда со всего края доставляли рожениц с так называемыми нестандартными ситуациями. В их число и попала однажды Луиза Ахеджак, и в том была её удача, хотя бы потому, что её осматривал сам Кириевский, принявший решение немедленно госпитализировать молодую женщину, несмотря на то, что она проживала в Адыгее. Так она и родила тут, хотя у Мурата в паспорте местом рождения значился Майкоп.

Авторитет Кириевского был столь незыблем, что ради благополучия ребёнка и матери он мог свободно пренебречь официальными условностями (ну, скажем, необходимостью обязательно рожать по месту жительства).

– Что потом запишут в метрике, это уже второе дело, – говорил он. – Лишь бы младенец был здоровеньким, а мама – счастлива!

Я его тоже хорошо помню, поскольку пару раз встречался в рамках телевизионного интервью, однажды даже сразу после того, как он лично принял полумиллионного жителя Краснодара. По этому поводу много было восторженного шума, газетной трескотни, и невозмутимость сохранял один Кириевский, высокий, сухопарый, с гвардейской выправкой старого офицера, худощавый, всегда с гладко выбритым лицом. Во время разговора я обратил внимание на его руки с длинными тонкими пальцами музыканта и сказал ему об этом. Он усмехнулся:

– Пальцы акушера должны быть более гибкими и уж точно более чувствительными, чем пальцы даже высококлассного пианиста… А главное, – добавил он после паузы, – добрыми…


Мурат с бабушкой Мелеч и сёстрами Саидой и Заремой. 1979 г.


Была там ещё одна удивительная, почти мистическая подоплёка (и сейчас никто не знает, как это всё объяснить), связанная с тем самым роддомом. Загадка в том, что долгое время каждую зиму откуда-то из-за Кубани в город прилетала большая стая сов и рассаживалась на ветви деревьев, причём всегда на одном и том же месте, напротив окон родильного зала. Так, утром прилетая, а на ночь улетая, они безотлучно находились тут вплоть до весенних дней, а с первым теплом улетали до следующей зимы. Но однажды совы не вернулись, и это случилось как раз в ту пору, когда Кириевский скончался. Он дожил почти до девяноста лет, приняв в свои волшебные руки добрую треть краснодарского населения. Пример с Муратом свидетельствует, что и не только краснодарского…

Человек, красивый внешне, – почти всегда божий избранник, а если он ещё наделён светлым характером (что случается много реже), то тогда – избранник втройне. Нам ведь каждому характер дан чаще не в управление, а, если хотите, в назидание, чтоб «жизнь мёдом не казалась».

– На, – говорит Всевышний, – неси, радуй или себя, или других!

Так вот, мало быть от природы удостоенным внешней привлекательности, неплохо к этому ещё и одарённости прихватить, но главное – получить от того же Господа Бога или Аллаха транспортное средство, на котором всё это ты покатишь по жизни: то ли это будет лёгкое пружинное ландо, то ли ломовая телега, а ещё хуже – вериги на ногах. Разве мы не знаем примеров, когда уникальные качества только подталкивали человека в лоно зла и порока, в костре которых подчас сгорали самые талантливые, «штучные» люди?

Тогда и становится понятно, что основным врагом такого таланта является он сам. И наделённый талантом человек под грузом личных амбиций теряет ощущение общественного пространства, в котором живёт, всеми способами лелея исключительно свою избранность, и, в конце концов, теряя всё и нередко превращаясь в изгоя. Помните, как точно сказал когда-то писатель Борис Горбатов: «Жизнь ковала из меня булатный меч, а получился перочинный ножик!»

Эти рассуждения я позволил себе с одной целью – чтобы подчеркнуть уникальность личности моего героя, где в гармоничном сочетании сошлись и природа, и характер. Готовя эту книгу, я общался со многими людьми, которые в разное время и по разным поводам (иногда очень острым и не совсем приятным) встречались с ним, и все в один голос отмечали удивительную контактность Мурата, его расположенность к человеку, причём любому, будь то сельский механизатор, клубный библиотекарь или генеральный директор чего-то серьёзного, крупный бизнесмен, милицейский генерал или политический деятель. Он мог не только вести диалог с той степенью уважительности, которая давала его собеседнику свободу общения, но и умел слушать, а главное – слышать.

На своём веку я повидал многих людей (особенно на сломе общественных формаций), которых судьба (чаще – обстоятельства), как говорят, с «гольной» равнины подымала «воздушным шаром» в «розовые небеса». Право же, трудно в таких случаях не поверить в свою исключительность, с возможностью и правом назидания всех и вся! Но вот не было этого у Мурата даже в лёгкой степени, и, пытаясь найти ответ на своё очередное «Почему?», я пришёл к выводу, что роль тут играло не столько месторасположение малой родины, сколько её содержание, то есть семья. Для него понятие «дом» всегда было окрашено ощущением человеческой любви, которая, начинаясь от порога жилища, перебрасывалась во все уголки родного села, где Мурат с малых лет видел жизнь во всём её глубинном значении, то есть, прежде всего, значении созидательного труда – а это основы основ формирования характера, а в конечном итоге – и судьбы.

С малых лет он хорошо знал, для чего человеку нужен плуг, как запрягать лошадь, как заправлять трактор, откуда берётся молоко, как цветут сливы, как ухаживать за знаменитым адыгейским тхачетом, что переводится на русский как «волшебная птица», а проще говоря – индюк, к Новому году вырастающим до угрожающих размеров.

Но самым главным «окном» в большой мир, безусловно, была школа, один из тех серебряных родников, из которых он испил лучшее, о чём помнил всю свою жизнь…

Центр сельского мироздания

Мурату несказанно повезло – он родился в семье сельских учителей, в которой сочетание знаний и применение их на практике были всегда максимально сближены. Когда-то выходил очень полезный и, кстати, широко распространённый журнал «Семья и школа», где уже в заглавии был скрыт глубокий смысл. На первом месте значилась семья, а уже потом школа. И это правильно!

Но в своём рассказе для удобства повествования я всё-таки хочу поменять их местами, хотя отлично понимаю, что особенно в сельской местности школа является прямым продолжением семьи. Они всегда тесно связаны друг с другом, просто в силу особенностей деревенской жизни. Боже упаси, нисколько не хочу умалять городскую, а уж тем более – столичную, но неизбывная российская сельская школа сыграла в судьбе нашей страны, безусловно, очень важную роль, особенно в воспитании поколений, при взрослении входивших в большую жизнь почти без адаптации к серьёзности её реалий.

Сельская школа давала многое из того, что в городе, в силу разных причин, было труднее, а иногда просто невозможно приобрести, а главное, то, что приобреталось, нередко становилось стержневым качеством характеров и судеб. Достаточно назвать одного человека – Василия Макаровича Шукшина, который, приехав в Москву из глухой алтайской деревни, где заведовал начальной школой (приехал, чтобы поступить в сверхэлитарный ВГИК), поразил на экзаменах всех не столько смазными кирзовыми сапогами, сколько полным незнанием элементарных вещей. Ассистент Михаила Ильича Ромма, который вёл экзамен, даже укорил его:

– Как же вы в школе-то работаете? – молодой столичный преподаватель, обутый в модные итальянские туфли, заглянул в личное дело непривычно взрослого для ВГИКа абитуриента, к тому же в потёртой гимнастёрке, добавил: – Тем более директором…


Мурат (четвёртый слева во втором ряду) с одноклассниками. В центре – учителя Ч. Кобле и К. Ахеджак. 1977 г.


Мурат с одноклассниками. 1985 г.


И тут Шукшин, что называется, взорвался:

– А что ты знаешь о сельской школе?!

Потом эти шукшинские эмоциональные «взрывы» познает вся страна из его книг и фильмов. Тогда же это было столь непривычно, тем более для элитарных стен, что даже уставший от абитуриентского потока и не очень здоровый в тот день Михаил Ромм, молчавший доселе, вдруг напрягся, почуяв что-то совсем иное, чрезвычайно искреннее для вгиковской экзаменационной атмосферы, где хорошо одетые и модно причёсанные молодые люди поставленными голосами старались поразить приёмную комиссию эрудицией.

Шукшин, понимая, что терять ему нечего, и перейдя на привычное «ты», решил высказаться до конца, прежде всего, чтобы этот столичный «хлыщ» понял, что есть какая-то другая жизнь – без хрустящих пончиков и марокканских апельсинов в нижнем буфете, растворимого кофе в фарфоровых чашечках под болгарские сигареты, с неподъёмными вялеными пимами на ногах, без сверкающего фаянса туалетных комнат. Жизнь под волчий вой в нескончаемых таёжных снегах…

– И что ты знаешь о том, кто таков директор школы в деревне Сростки? – яростно гремел совсем уж необычный абитуриент. – Нет, ты помолчи, ты послушай хоть однажды, как выглядит подлинная, а не ваша киношная сельская школа… Это когда надо встать затемно – в ту пору ты ещё сладко спишь под китайским верблюжьим одеялом, которые чтобы добыть в наших местах, надобно сдать в сельпо тонну кедровых шишек. Да через сугробы по морозу градусов в тридцать добрести до старой избы, где эта школа находится, да разгрести выпавший за ночь снег, да запрячь старую клячу и привезти дров, да натопить печь, да пойти встретить учеников, и так, чтобы ни один в метровых сугробах не потерялся. А ты когда-нибудь выпрашивал в районо тетради, буквари, мел, учебники?.. Ну понятно, не просил! А к завтраку не грел самовар, сахар и хлеб не делил, чтобы девчонки и пацаны почувствовали хоть немного заботу и сытость…



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7