Хочешь мороженое?

Владимир Промыслов

Хочешь мороженое?

Глава

Содержание

Предисловие

Снова

Хлеб должен быть тёплым

Красный камень

Стрелочник

Чайная пауза

Оранжевая ручка

Полный развод

Вишня

Коммерческая операция

Мышиный глаз

Песок на зубах

Дублёнка

Страх

Он засмеялась

Предисловие

Родители — люди, которые оказывают огромное влияние на картину мира ребёнка.

Родители и другие взрослые, которые находятся рядом с ребёнком в годы его взросления, во многом формируют его отношение к миру, людям и происходящим вокруг событиям.

Осознавая это или нет, они закладывают основу его будущей жизни — то, на что он впоследствии будет опираться, принимая решения, строя отношения с другими людьми и воспитывая уже своих детей.

Багаж, который человек получает в детстве, остаётся с ним на всю жизнь. Иногда мы осознаём его и принимаем, иногда пытаемся от него избавиться. Но так или иначе он продолжает влиять на нас и порой передаётся следующим поколениям — осознанно или нет.

Эта книга — сборник историй о моих взаимоотношениях с отцом.

В этих историях есть радость и разочарование, близость и расстояние, любовь и обиды. Были ли наши отношения счастливыми? Или всё было совсем иначе? Ответ на этот вопрос я оставляю читателю.

Эта книга посвящается родителям и детям.

Мне хочется верить, что эти истории помогут посмотреть на отношения между отцами и детьми немного с другой стороны. Возможно, в них кто-то узнает себя, вспомнит что-то важное или увидит то, чего раньше не замечал.

А может быть, они помогут кому-то стать более внимательным, осознанным и понимающим — и не повторить ошибок, которые иногда передаются из поколения в поколение.

Хочу заранее оговориться: эта книга не является пособием, научной работой или трудом по психологии. Я не ставлю перед собой задачу кого-либо учить или давать готовые ответы.

Это просто истории. Мои истории. Истории о человеке, который был моим отцом, и о том, как наши отношения повлияли на меня.

Приятного прочтения.

Все имена и некоторые детали событий изменены для сохранения конфиденциальности живых людей. Любые совпадения с реальными лицами, не являющимися членами семьи автора, случайны.

Снова

Каждый год, в преддверии своего дня рождения, меня охватывает тревога. Я хочу, чтобы этот день скорее закончился. Хочу спрятаться, пропасть, потеряться и придумать веские причины, чтобы избежать праздника.

Доходит до того, что я беру больничный на работе, уезжаю на дачу, где не ловит связь, и удаляю со своих страниц в социальных сетях все упоминания о дне рождения.

Однажды я даже всерьёз думал уволиться, лишь бы избежать этой неловкой ситуации.

Когда звонит телефон, я в ужасе подпрыгиваю и долго не решаюсь ответить. Смущение, беспокойство и тревога сопровождают меня накануне и в сам день рождения.

К счастью, мне уже тридцать. Я понимаю, что не обязан ничего отмечать, если сам этого не хочу и близкие не настаивают.

Думаю, нежелание отмечать день рождения знакомо многим. И, конечно, у каждого на это есть свои причины.

Я никогда не задавался вопросом, откуда берётся моя тревога. Просто решал проблему локально: главное — пережить этот день.

Но однажды, в преддверии первого дня рождения сына, такого важного события для нашей семьи, мы с женой начали обсуждать предстоящий праздник. И тогда причины моих тревог неожиданно вышли наружу.

Мы ещё ни разу не устраивали детский день рождения. И прежде чем обсуждать детали, решили поделиться друг с другом историями о том, как проходили праздники, которые устраивали нам родители.

Хлеб должен быть тёплым

Накануне праздника мы с отцом ходили на рынок.

Он забирал меня из сада, и мы шли. Шли дворами, закоулками, останавливались у каких-то помоек, гаражей или подъездов, где кто-то мог выставить ненужные вещи.

Иногда отец мог принести кусок ковролина для дачи, старые доски или небольшой ковёр.

Всю дорогу до рынка мы обычно молчали. Единственное, что отец мне говорил, — чтобы я не бежал:

— Стой! Не беги! У отца ноги болят. Ты разве не понимаешь? — говорил он, когда я ускорял шаг.

Он знал всех продавцов на рынке и график привоза необходимых товаров. Мы ходили от лотка к лотку, пробовали рыбу, мясо, икру. После каждой дегустации отец смотрел на меня и спрашивал:

— Ну как?

Я отвечал: «Нормально», потому что не знал, каким должен быть вкус того или иного продукта.

Вся эта дегустация не доставляла мне никакого удовольствия. Я испытывал неловкость от этих походов и не хотел пробовать предложенные нам продукты, но отказаться не мог. Авторитет отца и страх не позволяли мне этого.

На рынке мы встречали моих друзей из детского сада.

Они тоже шли домой. Я им завидовал и не мог понять, почему я должен пробовать солёную рыбу, нести сумку, сверять список покупок, а они, как мне казалось, безмятежно шли со своими родителями, что-то рассказывали им, смеялись, ели конфеты и печенье, запивая соком.

Мне не нужна была эта колбаса. Я хотел как они!

Из списка нам оставалось купить только хлеб. Отец спросил:

— Есть ли у тебя мелочь?

Так как карманных денег у меня не было и, как мне кажется сейчас, в возрасте четырёх лет они не сильно нужны, я ответил:

— Денег нет.

В ответ сразу услышал:

— Ни черта у тебя нет!

Это звучало укоризненно. Несколько мгновений я чувствовал неловкость и какой-то стыд. Как будто деньги непременно должны были у меня быть.

В итоге он достал 30 или 50 рублей и попросил сходить меня за хлебом.

Я побежал к палатке, а отец остался у входа на рынок и ждал меня.

Когда я вернулся, он посмотрел на то, что я купил. Опустил глаза на буханку, потрогал её и сказал:

— Ты баран?! Хлеб холодный! Явно вчерашний. Ты куда смотрел?! Нельзя быть таким идиотом, нельзя. Как жить-то дальше будешь?!

Он выхватил у меня буханку из рук и пошёл к палатке, где я её купил:

— Ничего без отца не можете!

Я стоял в тупом испуге, настороженный и подавленный, и ждал, пока отец вернётся.

Когда он вернулся, мы пошли домой. Он дал мне какую-то сумку. Я уже не думал ни о празднике, ни об одноклассниках — вообще ни о чём.

Всю дорогу я молчал, он тоже меня ни о чём не спрашивал.

Когда мы пришли домой, началась готовка. Мне нужно было порезать картошку и тот самый злополучный хлеб.

На кухне у нас работал телевизор. На тот момент это было удобно: можно было делать вид, что смотришь телевизор, чтобы лишний раз не разговаривать с отцом.

Обычно по телевизору шли советские фильмы или сериалы про доблестных милиционеров и спецагентов. Иногда отец спрашивал меня о происходящем на экране.

— Как он мог выстрелить двадцать раз?! Ты считал, сколько раз он выстрелил?!

Я просто одобрительно кивал, хотя не понимал, о чём идёт речь.

— Ничерта ты не считаешь?! Ничего-то ты не понимаешь! Там в магазине восемь патронов, а сколько он выстрелил? Надо было по колёсам стрелять, одни бараны.

Отец закинул нарезанную картошку на горячую сковородку, а я принялся резать хлеб.

Отрезал два куска, сложил их на тарелку.

— Чёрт! Чёрт безрукий! Как ты режешь?! Нарезал как будто бык нассал! Ты специально меня выводишь?!

Он вырвал у меня из рук доску и хлеб и принялся сам его нарезать.

Всё оставшееся время готовки мы молчали, а когда закончили, пошли в комнату.

Отец решил позвонить моей бабушке, чтобы узнать о завтрашнем празднике. У них были странные отношения.

— Это психдиспансер № 7?!

— Я так и думал!

— Слушай, запоминай, записывай. Завтра в два часа приезжай, ничего привозить не надо. За час позвони. Из подарков: золото, бриллианты. Можешь захватить какого-нибудь мужика себе. Прошлый-то жив ещё или уже в могиле?

— Сука старая, трубку положила, — сказал он мне и дал мне в руку телефон. — Сейчас я ей наберу, скажи ей: «Старая! Ещё раз положишь трубку, вообще сюда больше не приходи».

Он набрал номер и протянул трубку мне.

После того как я не смог этого сказать, я выбежал из комнаты в слезах.

Последнее, что я слышал, — его слова:

— Ребёнка довела, старая! Ещё раз трубку бросишь — я тебе этот телефон об голову разобью!

И он положил трубку.

В этот день с отцом мы больше не виделись. Я пошёл в комнату и ждал, пока закончится день или придёт мама.

В день рождения меня разбудил отец. Было шесть часов утра. Он зашёл в комнату, включил свет и сказал:

— Хватит дрыхнуть! Тетеря! Вставай! Пошли!

Я встал и отправился за ним. Протирая глаза, я зашёл в родительскую комнату.

Отец включил магнитофон «Шарп» и выкрутил колёсико громкости на максимум. Из динамиков заиграла громкая музыка:

«Царь Горох воровал,

Царь Иван воровал.

А потом за ментов

Дочерей выдавал!

Доставалось царям,

Доставалось ментам,

А уж после ментов

Оставалось и нам».

Он радостно вручил мне этот магнитофон, уверив, что подарок стоящий и добротный.

— Это не какая-то ерунда. Это настоящая вещь. Пользуйся аккуратно.

Я поблагодарил родителей, для приличия рассмотрел подарок, потом положил магнитофон на комод, чтобы не дай бог его не разбить.

Страх что-нибудь разбить или сломать у меня всегда был сильнее, чем интерес к предмету.

Лучше обуздать любопытство, заглушить интерес и убедить себя в ненужности предмета, чем услышать, что я безрукий чёрт и плохо отношусь к вещам.

При отце я старался ничего не трогать, а только смотреть.

Отец собрался на работу и ушёл, а я с мамой остался дома.

После завтрака мы пошли в «Детский мир», чтобы купить какой-нибудь другой подарок. Она понимала, что магнитофон — не игрушка для пятилетнего ребёнка и нужно что-то другое.

В «Детском мире» было много игрушек. Мы подошли к витрине с моделями гоночных машин и мотоциклов.

Мама сказала:

— Выбирай.

Было сложно выбрать.

Я не мог понять, почему нужно выбрать что-то одно и почему нельзя взять сразу две игрушки. Синяя машинка или красный мотоцикл. Ещё я боялся ошибиться, ведь переиграть уже не получится, и мама это заранее уточнила.

На самом деле мне не нравился ни первый, ни второй вариант, но всё было устроено так, будто я обязательно должен был что-то выбрать. Поэтому я взял мотоцикл.

Никакого восторга я не испытал. Тем более что потом отец дал ему не самую высокую оценку:

— Никогда не езди на мотоцикле! Это для полных идиотов! Машина — банка: разобьёшь, хоть внутри останешься. А мотоцикл что?! Иди потом по кускам тебя с веток собирай.

Я не понимал смысла этого возражения. Банка, машина, куски... Какая-то каша. Но переспрашивать, спорить или уточнять не стал. Просто поставил мотоцикл на полку рядом с магнитофоном.

Мы вернулись домой и стали готовиться к приходу гостей.

Отец уже был дома и нарезал рыбу. Мама спросила:

— У нас есть сок?!

Отец ответил:

— Нет. Зачем? Валентина, Светлана будут настойки. Есть компот. Газировка. Крепкое.

— Придут друзья Володи и их родители. Они, наверное, захотят?!

— Нет. Их надо отменить.

— Но мы их уже пригласили.

— Отмени. Скажи, чтобы никто не приходил. Мы не будем их кормить. Тоже мне, друзья. Он ничего не вспомнит. Сегодня друзья, завтра нет.

Мама ничего не сказала, но было видно, что она расстроена.

У меня ещё был дневной сон, поэтому я пошёл спать. Проснулся я лишь тогда, когда все гости уже собрались.

Голоса из соседней комнаты, где проходил праздник, были мне незнакомы, а спросонья казались очень громкими и противными.

Я аккуратно подошёл к двери, посмотрел из-за угла и, встав на четвереньки, пополз в комнату.

Стол занимал почти всю комнату и практически закрывал весь пол как навес, поэтому проползти из коридора под столом незаметно мне не составило никакого труда.

Я прополз под столом примерно до его середины и вылез возле дивана, где сидели гости. Конечно, меня сразу заметили и со смехом и восторженными криками вытащили и подняли над столом.

Многих гостей я не знал, к тому же столько народу у нас никогда не собиралось.

Вскоре меня отпустили и посадили на стул.

Собравшиеся обсуждали приготовленные блюда, делились рецептами, вспоминали старых знакомых и поминали тех, кто не дожил до сегодняшнего дня. Точного содержания разговоров я не помню.

Я быстро съел всё, что лежало у меня в тарелке, и отправился в другую комнату. Там я разбирал кассеты с фильмами и несколько подарков от гостей.

Те, кто шёл в туалет или покурить на лестницу, проходили мимо комнаты, где я находился. Одни спрашивали, как дела, и быстро уходили, другие всем видом показывали, что удивлены моим появлением и тем, что я нахожусь в комнате.

Так прошёл мой вечер.

Мама проводила гостей, убрала со стола и сложила в холодильник остатки еды.

Какое-то время родители сидели на кухне и обсуждали прошедший праздник. Через стену я слышал, что Ира (её всегда обсуждали, когда не было других тем для разговора) не приехала, Лариса опять привезла какие-то обноски и старые книги вместо нормальных подарков, а ещё кто-то снова забыл вернуть кассету, которую одалживал.

Потом отец зашёл в комнату, где был я, подошёл ко мне и спросил, понравился ли мне праздник. Я кивнул.

— Умная, светлая голова. Жаль, дураку досталась.

— Знаешь, что делать, чтобы ноги не воняли?!

— Нет, — ответил я. Хотя я знал, и он говорил об этом не раз.

— Надо мыть место, из которого они растут.

— Поэтому — иди в ванну, и потом спать.

Так и закончился мой день рождения.

Красный камень

Я был болезненным ребёнком. В детский сад ходил редко, больше двух недель подряд не посещал. Воспитательницы меня любили, я вёл себя спокойно, не доставлял им проблем. От еды, которую давали в саду, никогда не отказывался и всегда съедал порцию до конца. Если еда мне нравилась, просил добавки. Самое вкусное — омлет с зелёным горошком.

Вообще всю еду, которую давали в саду, я мог есть только там.

Дома у нас был общий стол. Всё, что готовили, предназначалось всем.

Во все блюда бабушка добавляла огромное количество масла, соли и майонеза, если он был в рецепте.

Однажды я готовил вместе с ней, и она попросила заправить салат. Я выдавил немного майонеза из пачки и размешал.

— Ты евреем в детстве не был?!

— Нет.

— А чего так мало заправил?

Сказала она и выдавила весь майонез из пачки в небольшую салатницу.

— Вот так надо.

Предпочтение отдавалось мясным блюдам: жареной свинине, жареной курице, котлетам, сарделькам, шпикачкам.

Овощей практически не было. Отец и дед их не любили и никогда не ели.

Но зато они очень любили известный торт «Сказка». При любом удобном случае отец покупал этот торт.

Когда в более взрослом возрасте я узнал состав и калорийность этого десерта, очень удивился.

Еда была очень важна. Её должно было быть много, она должна была быть жирной и сытной. Думаю, что в представлении моего отца состояние семьи измерялось доступностью и изобилием продуктов.

У нас было два холодильника, и они всегда были заполнены — ни одной пустой полки.

Интересно, что продукты дублировали друг друга.

В левом — колбаса, в правом — колбаса.

В левом — окорок, и в правом — окорок.

Потом я узнал, что один холодильник был бабушкин, а другой — отца.

Иногда они ругались на этот счёт.

— Говно, старое! Ты какое мясо взяла?!

— Гена! Хватит.

— Что хватит?!

— Ну не болтай!

— Смотри мне, старая!!!

Эти моменты я особенно не любил. Мне становилось стыдно за отца и очень обидно за бабушку. Но при мне они старались меньше ругаться.

В один из тех редких дней, когда я пришёл в детский сад, к нам пришёл фотограф. Для меня это было неожиданностью.

После завтрака мы всей группой пошли в актовый зал, где нас наряжали в разные тематические костюмы и фотографировали.

Когда настала моя очередь, я зашёл за ширму, и мне предложили два костюма: кочевник и полицейский с саксофоном.

Мне очень понравились костюмы и реквизит, особенно саксофон и кинжал с красным камнем на рукояти.

Фотограф помог мне встать в нужную для кадра позицию, поправил мне руки, показал, как правильно держать кинжал, и сделал несколько кадров.

Я был очень воодушевлён.

До этого в саду у меня был только костюм леопарда, в котором я показывал номер на одном из утренников, но он мне не нравился.

Казалось, что леопард слабее тигра и тем более льва, а отец дома подтвердил мою догадку.

— Кто сильнее?! Леопард или тигр?!

— Конечно, тигр.

— А если слон и медведь?

— Глупость! Зачем спрашивать?! Подумай сначала, потом спроси. Ты понимаешь, что ты спрашиваешь?! Они никогда не встретятся. Наверное, слон.

— Понятно.

— Молчи, за умного сойдёшь. Лицо вроде не глупое.

После фотографирования у нас была прогулка, потом обед и тихий час. Воспитательница сказала, что фотограф придёт ещё раз и мы будем делать фотографии для общего альбома.

Я не знал, что такое общий альбом. В тот момент было не до этого, мне очень хотелось попасть домой, чтобы скорее всё рассказать отцу.

Когда бабушка пришла забрать меня из детского сада, я быстро оделся, и мы пошли. Ей я тоже рассказал про фотографии.

— Нас фотографировали.

— Да?

— Я был полицейским.

— Ну не болтай. Каким полицейским?

— С саксофоном.

— Выдумщик. Ты всё съел, что давали?

— Да.

— Футболка не мокрая, шарф не продувает?

— Нет.

— Ладно.

Мы шли домой.

— Видишь, идут два парня на другой стороне улицы? Увидишь — идут двое, перейди дорогу. Сейчас полно мордоворотов. Ударят по голове — и всё. Понял?!

— Да, хорошо.

— И дорогу только через светофор переходи.

— Ладно.

Когда мы пришли домой, я быстро разделся: аккуратно повесил куртку и шарф в прихожей, сложил брюки на спинку стула и помыл подошвы своих ботинок.

Отец в это время сидел на кухне и что-то готовил.

— Посмотри на них?! Евреи одни, жиды и жидята. Кровь нашу пьют и радуются.

— А этот?! Еврей махровый. Первый сорт.

Обратился он к телевизору, не заметив, как я вошёл на кухню.

— Давай! Рассказывай! Что там в детском саду? Какие новости? Рассказывай быстро, но не спеши. Пока реклама.

— Нас сегодня фотографировали.

— Где?!

— В саду.

— Ну так и говори! Что из тебя тянуть всё время надо.

— Приходил фотограф. И мы снимались. Мне дали костюм полицейского.

— Какой фотограф?!

— Не знаю.

— А зачем ты тогда это сделал?! Кто-то приходил, что-то снимал. Ты подумал головой?! Узнал, кто этот фотограф? Откуда он пришёл? Кто его пустил?!