Толстой и Муравейный человек на скамейке

Толстой и Муравейный человек на скамейке

Вспоминая своего старшего брата Николеньку, который был «удивительный мальчик и потом удивительный человек», Толстой рассказывал о том, как Николенька объявил своим братьям о том, что у него есть тайна, посредством которой, если ее открыть, можно всех людей сделать счастливыми, и все сделаются муравейными братьями». «Вероятно, — добавляет Толстой, — это были моравские братья, о которых он слышал или читал, но на нашем языке это были муравейные братья». Эта тайна, по словам Николеньки, написана им на зеленой палочке, и палочка эта зарыта у дороги, на краю оврага старого Заказа, в том месте, где Толстой — в память брата — просил похоронить его и где он был — во исполнение его воли — действительно похоронен.

Свое воспоминание о зеленой палочке Толстой заканчивает такими словами: «Идеал муравейных братьев, льнущих любовно друг к другу, только не под двумя креслами, завешанными платками, а под всем небесным сводом всех людей мира, остался для меня тот же. И как я тогда верил, что есть зеленая палочка, на которой написано то, что должно уничтожить всё зло в людях и дать им великое благо, так я верю и теперь, что есть эта истина и что будет она открыта людям и даст им то, что она обещает».

Идея рассказа возникла на лекции Фёклы Толстой "Слово Толстого". Канва рассказа и диалоги героев основаны на дневниковых записях и письмах Льва Николаевича Толстого. Элемент мистики придаёт рассказу эпизод встречи Льва Николаевича с вымышленным героем Мнимом.

Глава

Один день, когда уборка хлеба ещё только начиналась, Лев Николаевич после завтрака, состоявшего из овсянки и простокваши, пошёл в сад посидеть на любимой скамейке в тени лип над оврагом, за которым открывался вид леса и поля. Вдалеке слышались женские голоса: "Солнышко покажись, красное снарядись! Чтобы год от года давала нам погода тёплое летечко, грибы в берестечко… Солнце, солнце, выблесни в оконце, дай овсу рост, чтобы до небес дорос; матушка-рожь чтобы встала стеной сплошь." Подойдя к скамейке и оторвав плоскую ветку липы, Толстой присел и обмахиваясь веткой, как веером, открыл принесенную с собой записную книжку. День был жаркий и безветренный, размаривало. Редкие облачка разбежались к горизонту, солнце засияло ярче прежнего.

Посмотрев налево, Толстой увидел неспешно шагавшего к нему элегантно одетого человека очень похожего на покойного брата Сергея. – Как я любил Серёжу, тут же вспомнив его поймал себя на мысли, что слово "любил" неверно. Серёжей Лев восхищался, подражал ему, любил его, хотел быть им. Восхищался его красивой наружностью, его пением, – он всегда пел, – его рисованием, его весельем, и в особенности, как ни странно это сказать, непосредственностью его эгоизма. Несколько лет назад он умер, и Толстой подумал что в предсмертной болезни и умирая он был также непостижим ему и так же дорог, как и в давнишние времена детства. В старости, в последнее время, он больше любил меня, дорожил моей привязанностью, гордился мной, желая быть со мной согласен, но не мог и оставался таким, каким был: совсем особенным, самим собою, красивым, породистым, гордым и, главное, до такой степени правдивым и искренним человеком, какого я никогда не встречал… И почудилось Толстому будто он произнёс это вслух.

– Добрый день, Лев Николаевич! – облокотившись на спинку скамейки простодушно сказал незнакомец.

– Добрый день, милостивый государь! Издалека я принял вас за почившего моего брата. Вы необыкновенно похожи на графа Сергея Толстого! – улыбнулся Лев Николаевич незнакомцу. – Я был бы счастлив сейчас поговорить с таким блестящим человеком как Ваша…

– О нет, нет! – смущенно поморщился незнакомец. – Я не граф и не барон, чтобы

обращаться ко мне с этими титулами. – И, повернувшись к Толстому, поклонился и неразборчиво назвал своё имя.

Муравейный человек

Толстой проницательно посмотрел на своего нового собеседника, отчего франтоватый и похожий на иностранца незнакомец изменился в лице и лоб его

покрылся капельками пота.

– Сегодня жарко… Садитесь, пожалуйста рядом, здесь в тени лип вы отдохн