Владимир Купрашевич.

Амнезия, или Фанера над Парижем



скачать книгу бесплатно

Владимир Купрашевич


АМНЕЗИЯ


                   Часть первая


Неясные тени, бесконечно долго мучавшие меня, постепенно рассеиваются, и проясняется что-то большое и светлое. Пытаюсь осмыслить, что это, может быть и какими словами обозначается. Думаю, это не окно в будущее. Оно давит мне на глаза. Что же тогда? Полотно? Потолок? Скорее второе. Потолок надо мной. Реально я вижу его впервые, но мне почему-то кажется, что уже был на нем. Ползал – туда-сюда, натыкался на что-то, возвращался обратно. Может быть, ползал мысленно, но ощущение такое, словно перемещался всем телом по шершавой, обдирающей кожу поверхности. Я не знаю где я и есть ли в действительности. Был когда-нибудь или только что появился? Или этот процесс как раз и протекает? Может быть все, что мне видится лишь продолжение бреда, или галлюцинации, хотя осмыслить разницы между этими понятиями я не в состоянии. Не без усилия, приподнимаю голову и различаю несколько металлических сооружений и какие-то фигуры на них.

Какие-то существа иногда ворочаются, произносят какие-то звуки. На меня не обращают внимания. Словно меня здесь и нет. Может быть, и в самом деле нет, но я же вижу контуры тела под одеялом, наверное, своего, конечности, лежащие поверх, тоже, наверное, мои, хотя слушаются с трудом и я их почти не чувствую.… Наверное, я все-таки не только есть, но и был, потому что кое-какие предметы кажутся когда-то виденными, некоторые звуки узнаваемыми. Вернее, сначала я узнаю сами предметы, а потом подбираю слова, которыми они обозначаются. Дается нелегко и я даже не совсем уверен, что эти слова к месту – потолок, кровать, люди…Может быть все как раз и не так…

Те, которые рядом, похожи по очертаниям друг на друга. Вероятно, так же выгляжу и я. Значит, я в своем стаде, … но что мы тут делаем? Нас держат для каких-то опытов или что-то произошло? Может быть, уснул на работе? Не совсем понимаю, что это такое, но слово «работа», не очень приятное и вызывает какую-то тревогу.… Подбирать слова к обнаруженному предмету или понятию приходиться, напрягаясь, в то время как другие выскакивают сами собой и исчезают, как ни к чему не привязанные шарики.

Не успеваю выбрать одно из предположений, как откуда-то со стороны появляется что-то громоздкое – верзила в одежде такого же цвета, как и потолок и я вспоминаю, наконец, слово, определяющее этот цвет – белый. Или белый означает не цвет, или не только цвет? Верзила пристально смотрит на меня. Наверное, начальник или полицейский. Переодетый. Сейчас будет ругать, если не хуже. Ну, так и есть, он приближается. Пытаюсь заползти под одеяло, но поздно – грозный человек кладет свою лапу на мое плечо, и я замираю. Я уже не сомневаюсь, что сейчас меня будут бить,…есть и такое слово… приз в студию…Господи! Это-то откуда?

– Ну, наконец-то. Я уж опасался, что навсегда останешься в реанимации. Значит поживешь. Надо будет подлечиться, и дело пойдет на поправку.

На моем лице отражается, вероятно, не то, что ожидал верзила, потому что он, приглядевшись, хмыкает:

– Не помнишь, как попал сюда?

Я изо всех сил пытаюсь угадать значение слов, которые он произносит, но чувствую, что это мне не по силам и съеживаюсь от страха, так и не поняв, о чем идет речь.

Наверное, меня уволят. Или поставят в угол,…Может быть, отнимут фильмоскоп, который подарили на день рождения. А я не успел просмотреть и половины пленок. Они спрятаны у меня под кроватью, в коробке из-под обуви, каждая пленка в круглой пластмассовой баночке …

– Я так и думал, – хмурится дядька. – Ну, ладно. Я твой лечащий врач травматолог. Мы сделали тебе операцию. Все прошло благополучно.

Я продолжаю бессмысленно таращить на мужика глаза и он, поднявшись, было со стула, к моему ужасу вновь опускается на него. Мне до безумия хочется, чтобы он поскорее ушел и перестал меня мучить.

– Имени своего ты, конечно, тоже не помнишь, – продолжает экзекуцию изверг.

Я пытаюсь натянуть одеяло на лицо и тогда начальник (наконец-то) поднимается и, качнув головой, уходит. Дожидаюсь, когда его широкая спина исчезнет, потом перевожу настороженный взгляд на своих соседей. Только бы эти не вздумали доставать меня! Мои опасения не напрасны, они действительно смотрят в мою сторону и так же, как тот мужик, покачивают головами. К счастью делают это молча, а потом и вовсе забывают обо мне.

То, что меня больше никто не достает, не приносит облегчения. Я продолжаю напрягаться, чтобы сориентироваться в пространстве, осмыслить хотя бы некоторые из звукосочетаний, которые бестолково всплывают в моей голове, и которые слышу от соседей и еще откуда-то, словно из-за стены. А, может быть это мой внутренний голос и даже не голос, а голоса – они говорят вразнобой, похоже даже каждый сам по себе. Напрягаюсь до отчаяния, и, как мне кажется безрезультатно, но перед тем как провалиться в отрешенное состояние обнаруживаю, что дело не так уж безнадежно – некоторые из тех слов, что произвольно всплывали и исчезали в сознании и которые я услышал за день, начинают обретать какое-то смутное смысловое очертание. Словно сами собой. Они уже не отвязавшиеся воздушные шарики.

Едва проснувшись (или очнувшись) я вновь начинаю колдовать над вопросом – кто я, что натворил, и какое наказание меня ждет. Догадываюсь, что узнать это можно только у того громоздкого мужика, в белом халате, но меня пугает даже мысль о встречи с ним. Наверное, он все-таки палач. Из каких-нибудь Бурбонов.… Или это из другой оперы…

Палач не заставляет себя долго ждать и вскоре появляется в сопровождении большой свиты. Все в белых халатах, словно привидения и все с очень серьезными лицами. У меня внутри все сжимается от страха. Наверное, это замаскировавшиеся судьи, у них выездная и они пришли вынести мне приговор. Высшую меру… Напрасно они делают вид, будто никто их конкретно не интересует – все для конспирации. На самом деле они изучают меня, даже когда смотрят в другую сторону. Я это чувствую нутром. Рядом с верзилой маленькая худенькая женщина с папками в руках. Когда он подходит к очередной кровати она находит какую-нибудь бумагу и что-то бормочет, покачивая в такт своей головенкой. Тот, недослушав, переходит к следующему пациенту. Я-то знаю, что все это только для вида, на самом деле они пришли ко мне и специально продумали такой маршрут, чтобы я оказался последним. Только вот зачем? И что сейчас произойдет? Наверное, эта свита окружит мою кровать, а меленькая сухонькая женщина, отбросив папки, вцепится мне в горло. У нее такие цепкие пальцы.… Это она сейчас, чтобы усыпить мою бдительность старательно декламирует что-то у спинки моей кровати. Наверное, перечисляет мои грехи. Верзила что-то переспрашивает и она подобострастно, по-собачьи, заглядывает ему в глаза. Наверное, время словоблудия закончилось, и она ждет команды. Ему достаточно только кивнуть в мою сторону.… Однако он кивает в сторону двери, и вся компания отправляется, куда ей указано. Сам же он возвращается и снова усаживается у моей кровати на тот же стул, на котором сидел вчера, или сегодня… Глаза у него пристальные, как будто пытается пролезть взглядом в мою черепную коробку. Я бы не возражал, если бы не боялся, что он натворит там чего-нибудь…

– Ну, как? – спрашивает он неизвестно по какому поводу, чем вновь повергает меня в панику.

Я что-то не понял? Или недослышал?

– Я имею в виду, самочувствие, – словно догадавшись о моих страданиях, спрашивает детина.

Я киваю и произношу неизвестно откуда выскочившее слово:

– Нормально.

Я впервые слышу собственный голос, и он мне кажется противно-скрипучим и словно не мной произнесенным, но мужику это нравится.      Лицо его начинает сиять, как будто он выиграл конфетку.

– Ну, ну, молодец! Молодец…

Похоже, у него самого проблемы с памятью.

Похлопав своей лапой по моей руке, он уже собирается подняться, но тут же оседает снова. Меня достает его присутствие, и в то же время я не хочу, чтобы он ушел вот так, ничего не прояснив. … Наверное, мои мысли откуда-то выглядывают, потому что он отвечает на вопросы, которые я не озвучиваю.

– У тебя не было с собой никаких документов. Вспоминаешь хоть что-нибудь? Хотя бы имя.

– Замза… – осторожно выговариваю я, и с испугом вижу выражение недоумения на его лице.

– Замза…?– тянет он. – Странно. Откуда такое?

Я робко шевелю пальцем, указывая вверх.

– Потолок, – подсказывает врач и снова становится озабоченным. – Ну да, понимаю. Насекомое. Ну, а что помнишь еще?

– Слова. Всякие. Они всплывают…

Травматолог кивает.

– Ну, это хорошо. Со временем обретут смысл. Ну, а сам-то ты местный или приезжий? – явно без надежды спрашивает он.

Я напрягаюсь, чтобы зацепиться за что-нибудь из непроглядного прошлого, но окончательно провалюсь в хаос звуков, видений, всплывающих без всякого повода и какой-либо связи с этим самым прошлым.

Не увидев ничего обнадеживающего, на моем тупом лице, верзила сдается.

– Ну, ладно. Отдыхай. С завтрашнего дня к тебе будет приходить другой доктор. Мы думаем, что тебя сбила машина. Но ты, как я понимаю, и этого не знаешь.

Врач уходит, а я прикрываю глаза, пытаясь понять его последние слова, но меня вдруг достает сосед по койке.

– А ты че, правда не помнишь ничего, или темнишь?

Я молчу и сосед, видимо решив что «правда», добавляет:

– Ну, ты больно-то не переживай. Это здесь бывает. Амнезия называется. Вон у нас тут лежит Егорыч. Ему по башке стукнули, когда из банка c пенсией выходил. Тоже не мог вспомнить, сколько в кармане было. Сначала говорил, что штука деревяшек, а вчера вспомнил, что не деревяшек, а долларов. Сегодня уже три. Уже евро. Курс повыше. Полегчает и тебе.

С той стороны, куда кивал сосед, раздается какое-то ворчание. Наверное, того самого Егорыча…

Проснувшись в очередной раз, наверное, утром, я с удивлением обнаруживаю, что уже понимаю немало из того, что говорят мои соседи. Правда, слов ими произносится немного, и они часто повторяются: «покурить, утка, тапки, сволочь …». Чаще всего они почему-то поминают чью-то мать, но я догадываюсь по интонации, что прямого отношения к теме она не имеет и, «скорее носит декоративный, оформительский характер» (меня удивляет внезапный каскад последних слов, произвольно всплывших, как будто я всю ночь учил их). Разобравшись с тапками и утками, публика с энтузиазмом переключается на какое-то загадочное правительство на «ё». Само слово «правительство» я узнаю, но то, в сочетании, с которым его употребляют, не могу понять. Наверное, какое-то не наше.… Потом публика вдруг теряет покой по поводу рыжего, которого все знают, и терпеть не могут. Здесь достается не только его матери…

Но, самое ценное, что мне постепенно удается расшифровать то, о чем мне толковал, и о чем допрашивал верзила. До меня, наконец, дошло, что я попал в какую-то аварию и что я в больнице. Где, когда и почему, по-прежнему неизвестно. Я успел усвоить, что громоздкий мужик – врач и вроде не собирается пытать меня каленым железом. Хотя, кто знает… Вопросы, которые он задавал мне, теперь я задаю себе сам и хотя с тем же результатом, но теперь я хоть к чему-то привязан. Уверовав, что здесь мне никто не угрожает расправой, из меня не хотят сделать чучело, я уже не так опасаюсь появления верзилы в белом. Его назойливость начинает надоедать мне и уже одолевают сомнения, надо ли мне вообще что-то вспоминать. Разве что для того, чтобы знать, о чем следует умолчать,… а вдруг я какой-нибудь беглый c каторги и меня вернут валить лес.…К сожалению усилия мои тщетны – как старательно ни разгребаю я мешанину из слов, фраз, эпизодов они лишь заводят в тупик – я словно закапываюсь в какой-то мусор. Все глубже.

Врач, которым мне угрожал верзила немного скромнее габаритами, но тоже озабоченный. Назвавшись невропатологом, с минуту разглядывает меня, потом спрашивает, каких успехов добился я за те дни, как пришел в себя. Меня ошеломляет его вопрос, я даже не догадывался, что можно прийти и не в себя. Это открытие сбивает меня с толку. Может быть, именно так со мной и произошло, и я влез не в себя? Не дождавшись ответа, специалист задает загадку, сколько будет дважды два. Неожиданно для себя я называю какой-то результат, но на всякий случай вопросительно смотрю на врача. Тот как будто удовлетворенно кивает головой. Потом пытается выяснить, кто я по профессии, роду занятий или еще что-нибудь…Я в абсолютном ауте. Тогда он спрашивает, какие слова приходят мне в голову по утрам. Принимаюсь перечислять, что попало, прихватывая словечки из репертуара соседей. Связать их в логическую цепочку гиблое дело. Он мотает головой, безнадежно вздыхает, но потом вдруг спохватывается и спрашивает, женат ли я, нет ли среди слов, которые всплывают в моем сознании женских имен. Я вдруг, не зная почему, упираюсь – никаких женских имен в памяти не держу и то, что не женат, абсолютно точно. Врач, уже с любопытством спрашивает, отчего я так в этом уверен. Не знаю что ответить, но продолжаю твердить, что с женщинами дел не имею. Невропатолог, совсем ожив, спрашивает меня о какой-то ориентации. Мне надоедает его болтовня, и я уже раздраженно заявляю, что никакой ориентации у меня нет. Надеюсь, что мой категорический тон отобьет у него охоту приставать, но невропатолог как репей. Посидев немного в раздумье, он снова спрашивает – не делал ли я в последние дни прошлой жизни ремонта в квартире. Я пожимаю плечами. В какой квартире? И какой ремонт? Врач словно меня не слышит и упорно продолжает допрашивать – может быть, я маляр? Слово мне кажется, где-то слышанным и я даже задумываюсь. Лекарь тотчас приближается ко мне и просит прислушаться, не знакомы ли мне такие слова как: «кисти, краски…»

Я осторожно признаюсь, что где-то слышал, хотя сомневаюсь, надо ли ему об этом говорить.

– Ну а какие еще из этой области вы можете припомнить? – занудничает врач.

– Ну,…палитра, – выдаю я, не особенно напрягаясь.

– Пол-литра, это знакомо всем, – влезает в беседу сосед по койке.

– И пол-литра, тоже, – не уловив подвоха, попадаюсь я.

– Ну, вот и вся задача, – заключает сосед. – Палитра и пол-литра – значит пьющий художник. Они все пьют.

– Вы кроссворды разгадываете? – отвлекается на него невропатолог.

– Лучший специалист, – отрекомендовывается сосед. – А что?

– Вот и разгадывайте, – психует невропатолог, потом на время задумывается и снова поворачивается к «гроссмейстеру» – Но если подключите к этим забавам и моего пациента окажете неоценимую услугу.

– Неоценимых не оказываю, – отрезает мужичок.

– А из желания помочь ближнему? – наезжает врач.

– Это в старые времена, на энтузиазме, – хмыкает мастер по кроссвордам.

– Так это же были и ваши времена…,– прищуривается лекарь.

– Да ладно! Какой базар. Сегодня принесут свежие номера, – неожиданно сдает позиции сосед.

– И как вам такая версия? – обращается уже ко мне невропатолог.

Я не понимаю, о чем он.

– Может быть, вы правда художник? У вас на руках были следы краски, и руки у вас не работяги.

Я не уверен, что знаю, кто такой работяга, хотя и это слово мне как будто знакомо.

– Вот смогли бы вы нарисовать… кувшин?

– Вряд ли, – на всякий случай упираюсь я.

Врач задумывается.

– Странно. Может литература? … Свифт там, Кафка…Вы же что-то поминали там…

Я окончательно сбит с толку и прикрываю глаза.

Невропатолог поднимается.

– Ну ладно, на сегодня хватит. Я на вас рассчитываю. И радио старайтесь не выключать. Ему это на пользу.

Сквозь нарастающую головную боль понимаю, что последнее уже не ко мне.

Из-под приподнятых век с облегчением вижу, как спина невропатолога скрывается за дверью.

– Дурь какую-то спрашивает, – ворчит из своего угла видно недавно проснувшийся Егорыч. – Причем тут Кафка. Он же не гинеколог.

Несостоявшийся бизнесмен опускает журнал, но тоже в тему не въезжает. Так же как и я. Зато теперь мне понятно, откуда в голову набиваются всякие слова. Радио. Его специально включили, чтобы голова моя лопнула,…Мне становится не по себе, и я натягиваю одеяло на голову.


Кроссворды, с которыми на меня наехал сосед, оказались натуральной пыткой. Над каждым, словом мне приходится потеть в прямом смысле. Гроссмейстер оказался плохим тренером – его бесит, когда я не могу ответить на какой-нибудь вопрос, но когда я, каким-то чудом все же угадываю, он, будто меня и не слышит. В конце концов, мне эти сеансы надоедают и, когда он в очередной раз разражается оскорблениями из-за того, что никак не могу назвать приспособление для удержания волос, я посылаю его куда-то. Мужик сначала таращится на меня, как будто я разгадал что-то уникальное, потом заявляет, что никакой я не больной, а только придуриваюсь. Я уже не слушаю его выводов, меня озадачивает другое – отчего то место, куда я ему выписал адрес, кажется знакомым и даже вызывает какие-то неясные эмоции? Я даже без особого напряжения вспоминаю, где оно находится, но абсолютно не могу понять, какое имеет отношение ко мне, или имело…? Может быть, я и вправду гинеколог? Хотя по разговорам мужиков кажется, что над этим местом трудится не только он…


Спустя несколько дней не слишком продуктивных упражнений в словесности я перехожу к физическим. Попытки подняться я уже делал, но начало моим передвижениям положила санитарка, где-то запропастившаяся с уткой. Ждать ее появления невмоготу и я, выбравшись из постели, пытаюсь пройтись по палате, вдоль спинок кроватей. Перемещаться самостоятельно вроде бы получается, хотя и с потугами. К счастью соседи спят и не досаждают советами.… Высунувшись в коридор, убеждаюсь, что в обозримом пространстве никого нет, и отваживаюсь шагнуть за порог. Вдоль стены мне удается беспрепятственно добраться по бесконечному коридору к заветной двери, которую я определяю по аромату. Проблема назревает, и во избежание аварии заранее оттягиваю резинку штанов и шагаю за порог. Кто-то маячит на моем пути, но мне не до него. Видение с воплем исчезает, я даже не успеваю разглядеть кто это, но по голосу догадываюсь, что женщина. Если судить по оброненной швабре – та самая санитарка.

На обратном пути пытаюсь понять, чего она так испугалась. То, что я извлек из штанов, ничего особенного не представляет. Как у всех. По крайней мере, такой же я видел на каком-то плакате, или на стенке. В размышлениях я не сразу замечаю, что не один. Кто-то параллельно со мной, пробирается вдоль противоположной стены. Я вижу его боковым зрением, мне становится страшно, но повернуть голову не решаюсь. Замедляю шаги и чувствую, что преследователь делает то же самое. Не выдерживаю и резко поворачиваюсь. Только увидев, что незнакомая фигура тоже замерла, понимаю, что это мое отражение. Впервые после возвращения из ниоткуда вижу себя и не могу поверить в то, что вижу. Приближаюсь к зеркалу и разглядываю коренастого мужика с бледными щеками и подбородком. Остальная часть лица чуть темнее. Боевая раскраска. Правда, на голове, с которой только вчера сняли повязку вместо разноцветных перьев короткие волосы сероватого цвета. Для убедительности шевелю бровями, открываю рот, строю гримасы. Изображение послушно повторяет мои ужимки. Значит все-таки мое. Еще в палате, рассматривая соседей, я пытался представить, как выгляжу сам и это представление оказалось очень далеким от нынешней картинки. По убеждению на меня должно было выглянуть привлекательное лицо брюнета с карими глазами, с вьющимися густыми волосами до плеч, с крепко сколоченной фигурой, ягодицами, напрягшимися от… чего? Неважно. Но то, что я вижу в отражении похоже на обман зрения. Грязное стекло? Стаскиваю с себя пижамную куртку и протираю ею зеркало. Ничего не меняется, разве что рожа становится еще страшнее. Теперь понятно, отчего несчастная женщина, с которой я столкнулся в туалете, вышибла лбом дверь. А тот предмет, который я извлек из пижамных штанов и на который грешил ни при чем. Не автомат же Калашникова… Другими словами я жутко не нравлюсь самому себе. Огорченный, ползу в свою палату и забираюсь под одеяло с головой. Перед тем как заснуть пытаюсь как-то успокоить себя. Какая, по сути, разница, как выглядишь. Хоть чем-то отличаешься от других. … Те, кто на соседних кроватях – не лучше. По крайней мере, гроссмейстер пострашнее будет. Может быть надо почаще подходить к зеркалу, чтобы привыкнуть к своему образу…


Невропатолог своей навязчивой идеей с рисованием достал меня окончательно. Сегодня он приволок несколько листов бумаги и карандаш, один вид которых почему-то вызывает у меня предсмертные судороги.

– Попытайтесь все же изобразить что-нибудь.

После шока у коридорного зеркала у меня дурное настроение, мне хочется рыкнуть что-нибудь из репертуара моих соседей, но я воздерживаюсь и молча сую его подношение под подушку. Когда он уйдет, выброшу все к чертовой матери в урну, потому, что никакой я ни художник и, скорее всего никогда им не был, иначе от одной только мысли об этом занятии у меня не возникало бы ощущение, что тебя хотят выставить без штанов на площади. «Делайте со мной что хотите, только не ставьте на вид…» вылезает откуда-то очередная околесица. Не знаю, почему, но если бы вместо рукоблудия с карандашом врач предложил бы мне рыть траншею, я бы согласился скорее.


Я уже вполне ходячий и невропатолог, который ежедневно навещал меня теперь не сидит как белая ворона у моей постели. По договоренности с ним, я должен сам прийти в его кабинет, если в моих травмированных мозгах зародится очередной «кроссворд», и доложить об открытии. Совестные изыскания продвинули нас недалеко – теперь я знаю определенно свою половую принадлежность и как выгляжу со стороны. Мои экскурсии к зеркалу постепенно меняют мое отношение к тому, что там отражается. Конечно, это не воплощение той иллюзии, с которой я расставался в первый день прозрения, но и не то чудище, что выглянуло на меня в первый раз.… Если не ошибаюсь – этот процесс называется смирение. С чего в моей черепушке застрял какой-то монументальный образ Аполлона, понятия не имею. Может быть, я был им в прошлой жизни? Да, собственно, сейчас-то какая разница, коль это в прошлом.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5

Поделиться ссылкой на выделенное