Ясный взгляд.

Владимир Капаев

Ясный взгляд.

ПРЕДИСЛОВИЕ

О чём эта книга?

Перед вами – сборник историй, которые живут на границе реальности и тайны. Здесь солдаты сталкиваются с призраками прошлого, матери разговаривают с умершими детьми, а деревни умирают, оставляя после себя лишь воспоминания.

Но это не просто рассказы о мистике. Это книга о людях – о тех, кто верит и сомневается, любит и предаёт, страдает и ищет спасения. О тех, кто, как и мы с вами, пытается понять: где заканчивается случайность и начинается судьба? Почему стоит прочесть?

Если вам нравятся «истории с атмосферой» – как в «На костях монастыря» или «Четвёртой машине» – вы окажетесь в мире, где за каждым углом может скрываться необъяснимое.

– Если вам близки «социальные драмы» – как «Дети – наше будущее» или «Ясный взгляд» – вы увидите, как жизнь проверяет людей на прочность.

– Если цените «иронию и житейскую мудрость» – рассказы вроде «Рыболовный сезон закрыт» или «Костыль» заставят вас и улыбнуться, и задуматься.

Кому это понравится?

Тем, кто любит прозу с глубиной – такую, как у Гоголя в «Вечерах на хуторе близ Диканьки» или у Астафьева в «Царь-рыбе». Тем, кто верит, что даже в самом обычном дне может скрываться тайна, боль или надежда.

Читайте. Переворачивайте страницы. И, может быть, в одной из этих историй вы узнаете что-то важное о себе.

Автор.

На костях монастыря

Армия для парней – это школа мужества и закалки. Для одних два года, отданные на защиту Родины, остаются доброй ностальгической памятью, для других – комом страха, который не хочется вспоминать. Однако память, вопреки логике, порой не стирает события, которые даже спустя годы остаются необъяснимыми.

Батальон охраны, в котором мне довелось служить, был окутан дурной славой. Ходили легенды, что воинская часть построена на древнем кладбище. Старожилы уверяли, будто когда-то здесь стоял мужской монастырь. Батька Махно, орудовавший в этих лесах, узнал, что некоторые монахи поддерживают Советскую власть. Разгневанный атаман ворвался в обитель и перебил всех, кто не успел убежать. Монастырь сожгли.

После этих событий в лесу иногда слышались то плач, то песнопения, будто доносящиеся из-под земли. Офицеры рассказывали, что при строительстве части погибло несколько человек. Трагедии не прекратились и после – почти каждый год кто-то из солдат-срочников без видимых причин пускал себе пулю в лоб, выпрыгивал из окна или оказывался повешенным на охраняемом объекте. При этом в части не было дедовщины.

Как командир отделения, я не верил в эти сказки. Да и правда ли это – не задумывался. Я пресекал любые разговоры на эту тему, чтобы не подрывать боевой дух взвода. Но одна ночь на боевом дежурстве перевернула мои взгляды.

В нашей части находился засекреченный объект – подземные склады. Какие грузы туда возили прапорщики на тележках по рельсам, для меня до сих пор загадка. Пост охраняли только сержанты. Часть была полностью закрыта для гражданских, так что за два года службы мы, кроме военных, никого не видели. Попасть на территорию объекта было практически невозможно. Всё ограждение состояло из трёхметровых металлических столбов с арматурой в виде буквы «Г». Между ними натянуты тонкие провода – система «КЛЁН». Если кто-то пытался перелезть, провода обрывались, и сигнализация мгновенно указывала место нарушения. Мне не раз доводилось стоять на посту. Сначала было жутко: один в лесу, в кромешной тьме. Но со временем страх притуплялся. Перед самым увольнением в запас я снова попал на этот объект.

Зима в тот год наступила рано – уже в октябре выпал снег. Ночью часовой несёт службу в пуленепробиваемой вышке – бетонной башне высотой пять метров. Внутри – три окна для обзора и прожектор. Забравшись туда, я, как и многие, стелил шинель на топчан и спал. Чего бояться? На пост никто не проникнет. Но в ту ночь всё пошло не так. Едва караульная машина уехала, я уснул. Вдруг люк снаружи затрясся. Я вскочил, думая, что показалось. Но удары повторились. Сердце заколотилось. Посмотрел на часы – прошло всего полчаса после смены. Кто мог быть снаружи? Я крикнул: «Кто здесь?!»

В ответ – удар такой силы, что люк прогнулся. От страха я отпрыгнул и упал на топчан. Неведомая сила рвалась внутрь. Засов начал медленно выдвигаться сам по себе. Я вжался в стену, потом бросился к тревожной кнопке – она не сработала.

Внутри башни стало леденяще холодно, будто кто-то выключил отопление и впустил морозный воздух прямо из преисподней. Стены покрылись инеем, и моё дыхание превращалось в клубы пара. Внезапно люк содрогнулся с такой силой, что металл заскрипел, будто его рвут голыми руками. Я почувствовал, как что-то тянется ко мне из темноты – невидимые пальцы обхватили горло, сжимаясь всё сильнее.

Похоже, я схожу с ума, – мелькнула мысль в голове. В ушах зазвучал шёпот, но не один, а десятки голосов сразу, перебивающих друг друга: «Открой… Открой… Ты уже наш…»

Засов скрипнул и сдвинулся ещё на сантиметр. Тут я почувствовал запах смерти. В голове мелькнули родители, деревня, бабушка…Она была глубоко верующей и учила меня молитвам, обещая за это конфеты. Я терпел только «Отче наш», а потом убегал. Когда я получил золотую медаль, бабушка уже умирала. Она открыла глаза и прошептала: «Учи молитвы, шатерный» – и умерла у меня на глазах. Такое прозвище она дала мне при жизни за мою непоседливость. Я не мог усидеть и минуты, всё носился, будто шатерный ветер.

Эти воспоминания, пронеслись за секунду. Засов почти открылся. Я схватил автомат, навёл на люк и прохрипел: «Давай, сука, открывай!»

И вдруг… увидел бабушку. Её шёпот: «Читай молитву, шатерный». Дрожа, я начал: «Отче наш, иже еси на небесах…

Засов остановился. Снаружи послышались шаги, удаляющиеся по лестнице. Я бросился к окну. В свете прожектора я увидел… монаха? Старца? Его лицо было… черепом. Я выстрелил. Одиночный, затем очередь. Пули пробили его, но он лишь шатнулся и скрылся за зданием.

Когда подъехал караул, мы осмотрели территорию. На снегу были следы, ведущие к башне – будто кто-то спустился с неба. Они обрывались у ограждения. Люк был вогнут от ударов – какая сила могла так его изуродовать?

Мне поверили. Начальник караула сказал: «Не знаю, кто это был… Но ты молодец.» Этот случай так и остался необъяснимым.

И вот теперь, спустя годы, я иногда просыпаюсь от того, что в груди лютый холод. Как будто кусок того ночного льда, так и не растаял, застрял где́-то меж ребер. Жена ворочается рядом, спрашивает сонным голосом: «Опять?» Я молчу. Что ей сказать? Что я до сих пор вижу, как тот засов ползет сам по себе? Что слышу скрип? Что иногда, в самые тихие минуты, мне кажется, будто чей-то выдох щекочет ухо, и шепчет: «Ты же наш… Мы тебя ждем…»

Я не верю в призраков. Разумом не верю. Но тело мое верит. Оно помнит тот мороз под кожей, тот запах тления и ладана, смешанный в один невыносимый букет. Тело вздрагивает, когда видит рясу на улице, и рука сама тянется к воображаемому автомату.

Психотерапевт, пожилой мужчина с умными глазами, говорит о посттравматическом синдроме, о вытесненных страхах, о том, что мозг в экстремальной ситуации рисует самые невероятные картины для объяснения необъяснимого. Я киваю. Плачу ему деньги. И продолжаю читать перед сном «Отче наш». Не для спасения души – для того, чтобы заглушить тот шепот.

Часть ту, давно расформировали. Говорят, землю продали под коттеджный поселок «Монастырская слобода».

Я однажды нашел сайт, посмотрел фото: аккуратные домики, детская площадка, сосны. Ничего общего. Но иногда, очень редко, в отзывах проскальзывает: «Странно, дети ночью плачут без причины» или «Собака вдруг завывает на пустом месте, смотрит в угол». Я закрываю вкладку. Мне не надо это знать.

Бабуля была права. Шатерным я остался. Не могу усидеть на месте, все куда-то бегу, как будто за мной кто-то идет неспешной, мертвой походкой. И с каждым годом он – оно – они – становятся ближе. Не за дверью. Уже в сосудах. В памяти. В том самом коме страха, который не рассасывается, а только обрастает новыми, холодными слоями.

Они все еще ждут. И люк когда-нибудь откроется. Не металлический, в башне. А тот, последний, что у каждого из нас в груди. И тогда я наконец увижу, что было за ним. И перестану бояться.

Или нет.

Четвёртая машина

Сосновка пробуждалась. Здесь день рождался не с рассветом, а с петушиными криками. Они разрывали утреннюю пелену, как остекленевшие от ужаса голоса, возвещающие о новом цикле боли. Солнце поднималось неохотно, окрашивая мир в цвет старой, подсохшей крови. По проселку, пыля босыми ногами, женщина с лицом, застывшим в маске вечной усталости, гнала к пастбищу черную как ночное недоразумение корову. Рядом, словно ее бледная, курчавая свита, топали овцы. Их тихое блеяние было похоже на шепоток заговорщиков. Все в Сосновке всегда в конечном счете говорили о Кате.

Катерина Максимовна не жила – она существовала в состоянии перманентного похмелья от горя. Шесть лет. Целая вечность, за которую боль должна была притупиться, превратиться в шрам. Но у нее это не получилось. Ее горе было живым, дышащим существом, которое поселилось в ее доме, вытеснило воздух и теперь питалось ею самой.

А потом пришел сон. Не сон, а наваждение. Наждачная бумага для души, которая принялась стирать ее в порошок каждую ночь. Один и тот же. Словно некто поставил пластинку на заброшенном проигрывателе в самом темном углу ее сознания, и игла заела.

Дверь скрипела – тот самый скрип, которого не было наяву, – и входила Людка. Не тень, не призрак, а та самая, восемнадцатилетняя, с ямочками на щеках и глазами, слишком большими для ее изможденного болезнью сердца лица.

– Мама, – голос был как шелест высохших. – Я выхожу замуж. Купи мне фату. Белую.

И Катя, даже во сне зная, что это неправда, что дочь ее мертва и лежит в холодной земле за околицей, смеялась. Горьким, надтреснутым смехом безумица. – Как я тебе ее передам? Ты же умерла.

– Купи и выйди на шоссе. Там будут три машины. Две белые, одна красная. Пропусти их. Четвертую останови. Она будет черной. Отдай им.

И так – снова и снова. Ночь за ночью. Сон въелся в нее, как лихорадка, выжигая последние остатки покоя. Он был настоящим. Реальнее, чем запах хлеба из печи или стук собственного сердца.

Сестра, Светлана, принесла сверток.

– Сделай это, Кать. Превзойди себя.

В свертке лежала фата. Призрачно-белая, паутинная, невыносимо прекрасная и чудовищная в своем контексте. Катя швырнула ее в угол, к венику, как швыряют отравленную приманку. А ночью снова явилась Людка. Вошла, подобрала фату с пола и прижала к груди.

– Спасибо, мама. Надеюсь, завтра принесешь.

Наутро Катерина обнаружила фату не в углу, а у своего изголовья. И воздух в комнате пахнет ее духами – «Красной Москвой». Словно Людка только что вышла, лишь на секунду опередив пробуждение.

И Катя поняла – выбора нет. Это не сон. Это транзакция. Договор с силами, законы которых не прописаны ни в одном молитвеннике.

Она вышла на шоссе. Асфальт плавился под солнцем, и марево над ним колыхалось, как занавес в другом, более жарком мире.

Она ждала, чувствуя себя последней дурой на свете. И вот – белая «Волга», пронесшаяся с воем. Затем вторая, иномарка. Красная «Лада», обдавшая ее ветром и пылью.

Сердце в груди заколотилось, как птица в клетке. Не может быть. Правда. Все правда.

И тогда из-за поворота выползло оно. Четвертое. Не просто черная машина. Старый, заляпанный грязью «Урал». Военный грузовик. Он шел неспешно, тяжело, и его цвет был не цветом отсутствия света, а цветом чего-то иного. Глубины. Пропасти.

Катерина, трясясь как в лихорадке, выскочила на дорогу, зажав в потных ладонях сверток с фатой.

«Урал» затормозил с противным шипением пневматики. Из кабины высунулось лицо водителя – усталое, обветренное, с усами, как у бравого солдата Швейка, но глаза… глаза были слишком старыми для этого лица.

– Чего тебе, мать? Случилось что?

И она, захлебываясь слезами и словами, выпалила свою историю. Про дочь. Про сон. Про фату для мертвой невесты.

Мужчина слушал, и его лицо медленно вытягивалось. В его глазах не было насмешки. Был ужас. Тот самый, древний, узнаваемый ужас перед вещами, которые не должны происходить, но происходят.

– Дуру я старую, простите… – захлебнулась она, оборачиваясь к уйти.

– Стоять! – его голос был резким, командирским.

Он спрыгнул на землю.

– Дай-ка сюда эту… фату. Она протянула сверток дрожащими руками.

– Знаете, это выше моего понятия разума, – сказал он, и его голос вдруг стал тихим и плоским, как степь в тумане.

– Мы везём домой солдата. Служил срочную. Подорвался…Oн запнулся, ища слово, которое не резало бы слух, но не нашел.

– Подорвался на чем-то. Говорят, дрон сбросил что-то. Случайность, глупая случайность на самой границе. Везём его родителям. Если вы не против… мы можем попросить их, чтобы разрешили вашу вещь уложить рядом. Может, они и не откажут. Мертвые ведь не выбирают, как и когда им встретиться.