Курьёзы из Ивановки. Сборник юмора

Владимир Капаев

Курьёзы из Ивановки. Сборник юмора

«Привет с того света»!

Мишка Вялый пришёл домой слегка навеселе. Душа требовала повышения концентрации алкоголя в крови, но, увы, финансовое состояние этому не способствовало. Зная, что у жены всегда есть немного водки на растирку, он стал клянчить у неё сто граммов. В ответ Марья показала мужу кукиш.

– Если не дашь, едрёна вошь, пойду удавлюсь, – произнёс Вялый свою любимую «стращалку».

– Иди давись, – отрезала Марья, – одним дураком меньше будет. Она вышла на улицу, сильно стукнув дверью. Мишка был вне себя. Злость его распирала.

– Ну, погоди! Я тебе покажу Кузькину мать! – крикнул он уходящей жене, которая вряд ли услышала его угрозы.

Найдя верёвку, Мишка решил удавиться. Но вешаться всерьёз, конечно же, не собирался: собственные похороны в стратегических планах Мишки Вялого не значились. Разве что так – тактических соображений, маленько повеситься для «прикола» – это было вполне в его духе. Нашёл крюк в коридоре, привязал к нему верёвку. А второй конец протянул под рубашкой – к брючному ремню. Сделал петлю, всунул голову. Получилось весьма правдоподобно: висит, качается, как на качелях, а со стороны – ну точно висельник.

И вот заходит Марья вместе с соседкой Варварой, а в коридоре – муж на крюке, в петле болтается. Марья в крик. Варька тоже вслед голосить на всю хату, как по настоящему покойнику. И так жалко стало их и себя, что Мишку сделалось стыдно. Мысленно стал корить себя: «Вот дурак старый: шестьдесят лет, а в голове ветер»

Уже хотел прекратить свой концерт и попросить у жены прощения, но тут Варвара дала команду: – Беги, Марья, к Стручку. К ним сегодня сын-участковый приехал. Мы же с тобой его одни не снимем. Высоко висит.

– Эй, послушайте…– хотел закричать Мишка, да не успел. Марья вмиг выскочила на улицу. А Варька, как хамелеон, голосить сразу перестала, окинула Мишку брезгливым взглядом и плюнула в сторону.

– Тьфу, мать твою! Собаку – собачья смерть. Ещё у меня на водку одолжил пять рублей. Кто мне их теперь отдаст?

Постояв минутку, она резво бросилась в чуланчик – к ящику с салом. Вытянула два здоровенных куска и начала прятать их за пазуху. От такой наглости у Мишки аж в горле стало першить. Он сам растил кабанчика, сам убивал, сам разделывал, сало это солил сам. А тут какая-то прошмандовка средь бела дня расхищает! Этого Вялый выдержать не мог.

– Варька, – прохрипел он из петли, – положи сало на место. Варвара как стояла, так во весь свой рост об сальницу и грохнулась. Спину сильно стукнула, хрипит, глазами бешено ворочает. В эту минуту забегает Мария с участковым.

«Что же этот прохвост заговорит?» – подумал Вялый. Я же сегодня с ним за руку здоровался».

Молодой участковый бросил взгляд на Мишку, потом на Варвару: что это с ней?

– Ы-ы-ы… – мычала Варвара, тыча пальцем в сторону Вялого, пытаясь что-то сказать.

– Наверно, сильно перепугалась? – высказала своё предположение Мария в адрес соседки. Участковый поставил перевёрнутый табурет около «висельника», взял нож и полез перерезать верёвку.

– Эх, дядя Миша, кто же это вас потянул в петлю? – со скорбью заговорил участковый. – Вы ж такой хороший собеседник были. Сколько мы с вами водки перепили!

От таких искренних слов «висельник» аж прослезился. Чувствуя, как сейчас перережется верёвка, он понял: участковый его не удержит. И он – Мишка – аккурат приложится задницей об край табуретки. Поэтому, чтобы как-то избежать такого падения, Мишка левой рукой крепко обнял участкового за талию и еле слышно прошептал ему в ухо: – Спасибо, Юра!

Ну, участковый, понятно, от такого обращения «покойника» повторил трюк Варьки. Только не спину ударил, а выбил свой вставной зуб с напылением.

Вялому за хулиганство «впаяли» 15 суток, вспоминая которые он и по сей день возмущается: – А за что, собственно?

Разве Варвара не знала, что чужое нельзя брать? Или участковый не знал, что покойники не обнимаются и не разговаривают?

И то ведь, если подумать, верно. Не так ли?

Старая гвардия

Диагноз материализовался в воздухе кабинета тремя синими буквами на экране монитора, которые доктор Красиков мысленно, с привычной профессиональной отстранённостью, прочёл как «сифилис». Но для пациента, Степана Трофимовича Шукеловича, они обернулись не буквами, а разорвавшейся гранатой замедленного действия, чей осколок, пролетев десятилетия, застрял теперь в его гниющем тазобедренном суставе и костыле.

– Какой сифилис? – эхом отозвалось в его личной реальности, где он был подполковником в отставке, а не бактериологическим полигоном. – Откуда он у меня?

Доктор Красиков натянул на лицо стандартную маску клинической улыбки, защитный интерфейс от человеческого возмущения.

– Вам, Степан Трофимович, лучше знать.

Это была ловушка. Фраза «вам лучше знать» в российской ментальной матрице означала «вы уже всё знаете, просто притворяетесь, и сейчас мы вас поймаем». Молодая медсестра Люда, изучавшая на телефоне таинственные гифки с котиками – возможно, последние чистые сигналы в этом зашумлённом мире – ехидно вбросила свой патч в программу.

– Может, в санаторий ездили? Или жена на курорт?

– Какая жена? – Степан Трофимович стукнул костылём, пробуя перезагрузить ситуацию. – Моя супруга вот уже десять лет отдыхает на небесном курорте.

Он говорил о «небесном курорте» без иронии, как о ведомственном санатории «Сосны», куда путёвки доставались по большому блату. Его возмущение было чистым, как стерильный скальпель: он был солдатом Системы, а Система солдат не подводит. Солдат подводят только плохие врачи, которые ищут болезни в интернете, этом всемирном помойном ведре для данных.

– Слушай, дед, – снесла Люда все уровни его воинского звания одним сленговым ярлыком, – не прикидывайся ангелочком. Раз подхватил – лечись.

– Какой я тебе дед! У меня тридцать лет стажа! Подполковник!

– Какой же вы подполковник, если, как молодой боец, «залетели», – произнесла она, и в этом слове «залетели» Степан Трофимович услышал свист низковольтного тока, пробежавшего по обнажённым проводам поколенческого разрыва.

Он попытался вызвать тяжёлую артиллерию жалоб – главврача, министра здравоохранения Сорокину, может, самого Президента как верховного главнокомандующего. Но это были пустые иконки на раскалённом экране его ярости. Он замахнулся костылём, этим фаллическим символом угасшей мощи, на её голые ноги – «вертихвостка! потом жалуетесь, почему вас насилуют!»

Доктор Красиков, Дмитрий Алексеевич, наблюдал крах интерфейса. Если Шукелович выйдет из кабинета в режиме «жалоба. ехе», Красиков может лишиться премии – виртуальных кредитов, на которые он покупал реальный бензин для своего кроссовера. Нужен был патч-фикс, срочный софт для перенаправления гнева.

– Подождите, – его голос стал портом для нового подключения. – Ещё пара вопросов.

Шукелович, чья операционная система всё ещё зависла на команде «уничтожить», сел. Красиков открыл карточку – окно в другую реальность пациента.

– Улица Комсомольская, дом двадцать четыре. Скажите, это частный сектор?

Вопрос прозвучал как магический пароль. «Частный сектор» в лингвистическом коде их страны означал не архитектуру, а состояние души – участок, баньку, возможность отгородиться.

– Да, окраина, – ответил Шукелович, и в его голосе появились первые признаки разморозки.

– Хочу проконсультироваться как с садоводом, – сказал Красиков, запуская программу «Мужской разговор. арр». Он действительно купил кирпичный домик с участком, но участок был для него лишь физическим DLC к жизни, местом для выгрузки шашлыка и пива.

Старик просканировал его тонкие, не приспособленные для лопаты пальцы.

– Как-то не верится, что из вас выйдет хороший садовод.

– Почему?

– Пальцы как у барышни.

– Ах, вот в чём дело! – Красиков заулыбался, польщённый, что его всё ещё можно причислить к барышням, хоть и по пальцам.

– Я же лопатой не работаю.

Начался обмен данными. Яблони, груши, прививки. Затем Шукелович, словно антивирус, запустил глубокое сканирование.

– Вы женаты?

– Нет.

– Не голубой же? – Проверка на соответствие базовому бинарному коду.

– Нет.

– Это хорошо. Я не понимаю молодых. Столько девушек, а мужики друг друга в задницу долбят. Срамота.

Красиков покраснел, его цифровое алиби («я этим не интересуюсь») было слабым. Шукелович перешёл в наступление, развернув программу «Жизненная стратегия. Ехе» образца 1970 года.

– Если есть участок, нужна женщина. Жениться надо. Кому вы будете нужны после тридцати?

Доктор смутился. Он был нужен себе, своему кроссоверу, своему Instagram. Но это были слабые аргументы против тяжеловесной логики «сада-семьи-продолжения».

– Ладно, – постучал костылём Шукелович, принимая решение. – Запишите адрес. Я вам сам накопаю саженцев. И принесу лимонник китайский.

– Что это?

– Лиана. Ягоды для иммунитета. А настойка… для мужской силы.

– На собственном опыте проверено? – усмехнулся Красиков, вернувшись в роль врача.

И тут шлюзы открылись. Степан Трофимович начал выгружать своё потаённое ядро. Одиночество, сын, сбежавшая соцработница, которую он «предложил обласкать за деньги». И главное – баня. Сакральная баня, куда приходили две «молодицы». Двадцать восемь, разведёнка. Тридцать пять, незамужняя. Они предлагали замуж, но, узнав, что дом отписан сыну – виртуальному наследнику, – отказались. Они приходили «помыться».

– Так они ещё и ласки оказывают? – уточнил Красиков, и его вопрос был уже не врачебным, а почти что антропологическим.

– Конечно. Вот зачем мне настойка. Чтобы в баньке с ними в боевой готовности быть.

И затем – кульминация дампа данных. Провал. Закончилась настойка, две таблетки Виагры, одна «молодица оприходована», на вторую – отказ системы. Сердце, старый мотор, едва не лопнул. Сын застал его в бане, чуть не с инфарктом.

– Это нехорошо, – констатировал Красиков, и в его голосе впервые прозвучало нечто человеческое, вне протокола. – Так можно и в ящик сыграть.

– Понимаю, – виновато промолвил Шукелович, этот старый воин, сражённый на поле брани любви.

Только теперь, когда личные мифологии синхронизировались, Красиков смог вернуться к исходной точке.

– Тогда давайте вернёмся к нашему разговору. Признаёте, что из-за молодиц заразились сифилисом?

Метафора «старой гвардии» родилась в голове Красикова спонтанно, как идеальный итоговый патч. Это был код, который Шукелович не мог не принять. Он не был больным стариком. Он был бойцом. Бойцом, который пал на передовой, но не сдался.

– Наверное, – покивал старик. Виртуальная граната наконец разрядилась.

– Не обижайтесь, но я вас домой не отпущу. Оформлю на стационар. Будете лежать с молодыми, расскажете им свои истории.

– Этого у меня хоть отбавляй! – засмеялся Шукелович, и в его глазах вспыхнули огоньки былых побед. – Всё покажу и расскажу!

– Показывать ничего не надо, – мягко остановил его доктор. – Девок там нет.

– Мне семьдесят, как-то стыдно с молодыми.

– О чём вы? – Красиков произнёс это с почти что религиозной серьёзностью, вводя финальный код доступа.

– Вы – пример для них. Гордитесь. «Старая гвардия» ещё в строю.

Слова повисли в воздухе, сложившись в невидимый, но прочный экзоскелет. Боль, позор, дряхлость – всё было отброшено как ненужный шум. Степан Трофимович Шукелович выпрямился на стуле, костыль прислонился к столу, уже не как свидетельство немощи, а как оружие, поставленное в пирамиду

Он засиял. Он снова был в строю.

Фотография 9 на 14

Мишку Вялого в деревне знали все. Звали, разумеется, не Вялым. А Михаилом Дятловым. Но это лишь в паспорте. А так – Мишка Вялый. И спрашивать надо было соответственно.

Прозвище своё он получил за медлительную, вразвалочку, походку. Хромал он слегка. После падения с лошади, когда ещё конюхом работал. Вообще-то Мишка был балагур. Вечный выдумщик. Вечно в центре истории. Хотя сам редко смеялся. Жизнь у него была не из весёлых. А водку он, между прочим, любил. Что, в общем-то, и предопределило дальнейшие события.

Дело было так. Приехал ко мне в деревню на выходные приятель, старший участковый. Виктор Потапенко. Зашёл я к нему. Только успели по первой, как является Мишка. Он всегда являлся именно в такой момент. Казалось, чуял алкоголь на расстоянии. Ну, посадили его, естественно.

Выпили. Мишка и говорит своё, картавое:

– Вить, дай мне твою форму. И фуражку. И палку. Сфотографируюсь. Девять на четырнадцать.

Виктор, человек незлой, фуражку выдал. И палку. И китель.

– Через часик, – пообещал Мишка, – верну.

И вышел. А мы продолжили беседовать.

А он, понимаете ли, переоделся за околицей. И вышел на трассу Москва—Минск. С жезлом. В милицейской фуражке. Начал останавливать машины. Выписывал штрафы. По пять рублей. Водители смеялись, но платили. Набрал он, говорят, на четыре бутылки. Уже собрался было уходить. Но тут – две машины. «Ладно, – думает, – ещё парочку».

К первой подошёл. Строго так: – Машина грязная. Ремень не пристёгнут. Пять рублей.

– Почему так дёшево? – удивился шофёр.

– Акция, – не моргнув глазом, отвечает Мишка. – В честь дня сельского ГАИ.

Водитель покачал головой, но деньги дал.

Со второй машиной вышло иначе. Мишка, войдя в раж, потребовал документы.

– А твои где? – ехидно спросил пассажир. – Кто ты такой? Представься!

Мишка смутился.

– Пятнадцать суток заработаешь! – пробормотал он для солидности.

Из машины вышли. Мужики крепкие, один – бритоголовый.

– Пятнадцать суток? – переспросил бритоголовый. – А ну, покажи свои документы, работник!

Тут Мишка и понял, что спектакль окончен.

– Да я, мужики, пошутить хотел…

– А деньги за шутки берёшь? Хватай его!

Его, разумеется, схватили. Раскачали. Швырнули в канаву. Фуражку и жезл прихватили. В качестве трофеев.

А мы с Виктором сидели в это время. Мирно беседовали. Вдруг – грохот. Вваливается Мишка. Весь мокрый, в грязи. В руках – топор. Лицо искажено яростью.

– Вить! – орёт он. – Садись в машину! Догоним хохлов! Меня в канаву! Фуражку твою забрали!

Виктор вздохнул. Словно этого только и ждал.

– Идиот, – сказал он беззлобно. – Ты же сфотографироваться хотел? Номер машины хоть запомнил?

– Чёрный «Мерседес», – виновато ответил Мишка.

Виктор позвонил на пост. Машину остановили. При обыске нашли не только фуражку с жезлом. Ещё и ящики с сигаретами. Контрабанда. Виктора потом даже премировали.

А Мишка Вялый, как всегда, остался ни с чем. Ну, почти. Деревня смеялась ещё недели две. А он ворчал. Но в глубине души, кажется, был доволен. Ещё одна история прибавилась. Ещё одна бесплатная порция известности. В нашей деревне это ценилось выше любой премии.

Хочу всё знать!

Любопытство – не порок, говаривали у нас старухи. Говорили-говорили, да сами же и попались на него. А виной всему – Мишка Вялый, балагур известный. С утра голова у него гудела, будто в улье рой завелся. Вчерашнее с кумом отмечали – ну, известно как. Пошел он к Варваре-самогонщице, думал, полегчает. А она – баба с характером, прозвали её Самклидой не зря.

– В долг? – взвилась Варвара. – У самой последние пары уходят! И выставила за порог. Постоял Мишка, почесал затылок. Злость его разбирать начала. Взял лопату, пошел за деревню – дичку давно приметил, хотел привить. День-то весенний, ласковый. Старушки на завалинке, как воробьи на проводе, уселись, солнышко ловят. Увидя Мишку, зашевелились.

– Куда, милок, с лопатой-то? – Дуня Гапочкина, самая любопытная, вперед подалась.

Мишка, не сбавляя шага, буркнул:

– Самклида померла. Яму копать иду.

– Врёшь, пустозвон! – не поверила Дуня. – Эта кобыла всех нас переживет!

– Врать не врать, а лежит одна-одинешенька, – Мишка плечом дернул, лопату поправил.

– Вам бы не языком молоть, а сходить, обмыть её. И пошёл себе дальше, оставив старух в раздумье.

А у тех, известно, от одной искры пожар разгорается. Зашептались, загалдели. Сердобольные, не могли мимо такого дела пройти. Поднялись, заковыляли к дому Варвары. По дороге всякого насочиняли – как умирала, что перед смертью говорила. Сами уже поверили в свою побасенку.