Еж с топорами. Путь дракона

Владимир Исмагилов

Еж с топорами. Путь дракона

Глава 1

Пролог

– Ну, чего вы тут выстроились, пингвины переростки?! Что было сказано в повестке?

Старик с погонами полковника и абсолютно безумными глазами орал на весь коридор, меча молнии вдоль нашей шеренги. Его крики сопровождались хаотичными метаниями из стороны в сторону. Мы стояли как один в форме аэрокосмических войск Республики СОМ, но от обычных солдат нас отличали балаклавы, полностью скрывающие лица.

К этому «маскараду» я привык за последние два года, проведенные в специальном учреждении для «трудных подростков», а если проще – в центре подготовки специалистов контрразведки. А где контрразведка, там и разведка: нас учили быть шпионами.

Обычно в это заведение попадают осознанно. Мой же путь оказался витиеватым и уж точно пролегал в стороне от моих желаний. Сначала была летная академия, куда я загремел не по призванию, а по «жизненным обстоятельствам» – проще говоря, стал сиротой после бомбежки планеты Рама.

Я мечтал о жизни вольного стрелка. Меня совершенно не радовала перспектива стать героем (посмертно) в какой-нибудь операции за туманные идеи политиков или всю жизнь подменять автопилот на ржавых корытах корпораций. Планов разбогатеть было много, но первый же завел меня в скопление металлолома на окраине системы, где я постигал летное дело, а затем – на скамью подсудимых. В том поле обломков я поймал заряд из плазменной пушки, и наказание отправили отбывать на станцию, где я впахивал за паек извозчиком на древнем грузовике.

На нем-то я и угодил к пиратам. Те ради смеха подставили меня, объявив всему миру главой своей банды. Финальным аккордом стал выстрел в ягодицу от женщины, в которую я, кажется, влюбился окончательно и бесповоротно. В довершение всего меня выдали за уже убитого главаря банды. Чтобы решить юридическую дилемму «почему мертвец жив», меня и пристроили на эти курсы – как «особо подающего надежды» курсанта.

Старик продолжал, переходя на ультразвуковые частоты:

– Так я спрашиваю еще раз, белки-летяги: что было указано в повестке?!

Он сделал эффектную паузу, багровея на глазах.

– Разве там было сказано «возле» зала совещаний? Мне казалось, вы должны понимать разницу между «возле» и «В» зале! Для самых одаренных перевожу на бабуинский: «В» – значит внутри!

Мы стояли у дверей зала совещаний. Над входом горела красная сигнальная лампа. Это означало одно: помещение уже проверено тремя разными группами, назначенными случайным образом из двадцати возможных, и теперь зал опечатан. Открыть его мог только этот визжащий старый идиот, по которому, судя по внешнему виду, давно простаивала палата в дурдоме.

Помимо нас в коридоре находился офицер фельдъегерской службы с неизменным кейсом, пристегнутым наручником к запястью. Поговаривали, что все эти фельдъегеря – вовсе не люди, а андроиды с титановыми скелетами. Они никогда не разговаривали, не зевали и вообще почти не контактировали с миром. Никто и никогда не видел их глаз: вечная фуражка и темные очки на пол-лица.

За офицером, как всегда, замер взвод в тяжелых штурмовых скафандрах. Они не снимали броню даже здесь, на планете класса А0. По галактическим меркам это был рай или заповедник: никаких опасных животных или паразитов, идеальная температура и влажность, изобилие пресной воды. На таких планетах обычно располагались резиденции королей, императоров и глав государств; даже сверхбогатые главы корпораций не всегда могли позволить себе подобную роскошь. Но учреждение, готовящее кадры для безопасности государства, имело свои особые привилегии. Более тайного места для подготовки курсантов было не сыскать.

Вдоволь наоравшись и, видимо, изрядно устав, старик скомандовал:

– За мной в одну шеренгу, гуси! И чтобы все с левой ноги!

Он принялся лихорадочно хлопать себя по карманам кителя и штанов в поисках пропуска. Наконец, выудив карту-идентификатор, полковник победно воскликнул:

– А, вот ты где, зараза мелкая!

Дверь в зал с шипением разошлась в стороны. Старик отступил, освобождая проход, и гаркнул, давясь собственным смехом:

– По одному на расстрел – заходь!

Сам же он заржал так громко и заливисто, что это больше напоминало лошадиное ржание. Курсанты начали втягиваться в проем. Я оказался в очереди последним. «Гусиный шаг» в моем исполнении выглядел скорее как ленивая прогулка приговоренного, но полковнику, занятому своим смехом, было плевать на эстетику.

Проходя мимо неподвижных штурмовиков, я кожей почувствовал холод их скафандров. За темными визорами не было видно лиц, но я готов был поклясться, что они смотрят на нас как на пушечное мясо, которому просто выдали новую, чистую обертку. У самого входа я на секунду замер. Прямо перед моим носом полковник перестал смеяться. Его безумные глаза внезапно стали холодными и трезвыми, он пристально посмотрел на меня, будто узнал в лице под балаклавой того самого «убитого главаря банды». Я сглотнул ком в горле и шагнул в темноту зала последним.

– Проходи, не задерживайся! – скомандовал старик.

Он протянул руку к фельдъегерю требовательным жестом, и тот послушно передал кейс. Полковник приложил карту-идентификатор к считывателю; устройство мигнуло зеленым, и магнитный браслет освободил запястье курьера. За этой сценой в упор наблюдали двое штурмовиков, в то время как остальные контролировали коридор во всех направлениях.

Я не стал больше медлить в проходе и ступил на ковер с длинным ворсом. Казалось, всё в этом зале было создано для того, чтобы поглощать звуки: и мягкое покрытие, и особая обивка стен, и высокие спинки кресел, установленных в отдельных кабинках. Я прошел к своей – номер двенадцать.

В этой академии у нас были только номера. Личные данные охранялись строже, чем государственные тайны. Мы жили порознь и даже в коридоры выходили по одному – никаких знакомств, никаких увольнительных или праздников. Даже на спаррингах мы видели только инструктора, и всегда – через прорезь балаклавы.

Зайдя в зал, старик нажал на кнопку блокировки и снова приложил карту-идентификатор, дождавшись, пока над дверью загорится красный сигнал. Саму процедуру я не видел, но знал её в деталях по прошлым занятиям. Вот только тогда нас было гораздо больше. Теперь же в зале нас осталось всего двенадцать.

Взойдя на трибуну, старик преобразился. Куда-то исчез полоумный старик, якобы сбежавший из-под опеки санитаров. Перед нами стоял волевой офицер с тяжелым взглядом и прямой спиной – настоящий боевой вояка, повидавший на своем веку немало дерьма.

Откашлявшись, старик пророкотал низким басом:

– Считайте это своим выпускным балом, господа. Всё, что вы видели снаружи, предназначалось для вражеских шпионов – если таковые там были, или для видеорегистраторов неприятеля. Хотя академия постоянно проверяется на наличие «жучков», мы не можем быть уверены на все сто процентов.

– Барышень для танцев по случаю окончания учебного заведения найдете уже по месту дальнейшей службы, – отрезал старик. – Его вы узнаете, когда я вручу вам персональные предписания. Именно там вы будете оттачивать профессиональные навыки, полученные в этих стенах. – Получив предписание, вы должны немедленно выйти через эти двери, – полковник указал на створки запасного выхода. – Там вас встретит офицер, который укажет маршрут и номер дока с шаттлом. Он доставит вас до промежуточной точки. Вскрывать пакет до посадки в шаттл запрещено. Выходить из него с пакетом – также запрещено. Всё, что находится в конверте, вы обязаны усвоить за время полета. Конверт подлежит уничтожению в специальном устройстве шаттла. Вес каждого пакета выверен до миллиграмма, так что не пытайтесь оттуда что-либо изъять или, напротив, что-то добавить. Любое отклонение будет расценено как попытка саботажа или предательство.

Он сделал паузу, обводя взглядом кабинки.

– В шаттле вы найдете всё необходимое для дальнейшего пути: одежду, легенду, наличные или кредитные карты. Не буду скрывать: часть из вас сразу окажется на территории вероятного противника и начнет разведку в интересах родины. Кто-то попадет в ряды контрразведки и будет выявлять чужих шпионов. А кто-то не попадет «никуда» – будет жить жизнью обычного гражданина, «спящим агентом», ожидая нужд государства, возможно, годами.

Дальше всё пошло аллюром. Полковник сухо чеканил номера, и каждый раз в зале что-то надламывалось. Бывший курсант вставал – механически, словно марионетка с обрезанными нитями, – и четким маршем печатал шаг к трибуне. Получив заветный конверт, он беззвучно исчезал за дверью запасного выхода. Каждый раз над проемом вспыхивал кроваво-красный огонек, и воцарялась гнетущая пауза. В этой тишине я почти слышал, как за стеной лязгают затворы или проворачиваются шестерни какой-то гигантской мясорубки.

Лишь когда сигнал нехотя сменялся зеленым, полковник выкрикивал следующий номер.

Я сидел в двенадцатой кабинке, и мои ладони в перчатках стали склизкими от пота. В голове набатом стучала одна мысль: «Вот и всё. Нас стирают». Мы не просто уходили на задание – нас вычеркивали из реальности. Десятый, одиннадцатый… С каждым ушедшим воздух в зале становился будто жиже, его не хватало. Я смотрел на спину Одиннадцатого и гадал: увижу ли я его когда-нибудь без этой чертовой маски? Или его труп сбросят в вакуум где-нибудь на окраине системы под другим именем?

Интересно, полковник за этой маской деда-маразматика прячет хоть каплю жалости, или для него мы – просто пачки ведомых данных, которые нужно правильно распределить по папкам? Моя очередь приближалась, и фантомная боль в ягодице – «привет» от моей несостоявшейся любви – проснулась с новой силой. Это было единственное, что напоминало мне: я всё еще человек, а не просто порядковый номер в расстрельном списке этой высокотехнологичной дыры.

Зеленый. Пауза.

– Номер двенадцать! – рявкнул старик, и этот звук ударил меня под дых.

На ватных ногах, но с гордо поднятой головой и прямой спиной я промаршировал к трибуне. Полковник сверлил меня взглядом, но в его руках не было заветного конверта. Напротив, он сидел неподвижно, сложив пальцы домиком и прижав их к подбородку. Мой рот невольно приоткрылся от непонимания: сцена явно шла не по сценарию.

Нашу немую паузу прервал резкий сигнал у запасного выхода. Створки разошлись, и в зал вошел мой «дядя». Разумеется, в кавычках. Матвей Егорович стал моим родственником с легкой руки председателя Совета безопасности, когда тот распекал квестора за слишком затянувшуюся операцию по ликвидации пиратской банды «Братья пустоты».

Тогда, чтобы прикрыть провалы разведки и легализовать моё появление в центре, мне наспех состряпали новую биографию. И вот теперь «любимый дядюшка», приложивший руку к тому, чтобы я сменил штурвал грузовика на шпионскую балаклаву, стоял передо мной. Его появление не предвещало ничего, кроме новых неприятностей космического масштаба.

– Ну, что притих? Не обнимешь дядю от радости? – Матвей Егорович осклабился, и в его глазах блеснул опасный огонек. – Только в портки не намочись!

Он бесцеремонно прошел мимо застывшего по стойке «смирно» полковника, даже не удостоив того кивком. У трибуны он остановился и, не дожидаясь моей реакции, резко развернулся на каблуках.

– Ну, чего встал? Пошли уже, нас ждут!

Я сглотнул, чувствуя, как остатки курсантской выправки испаряются под этим тяжелым, насмешливым взглядом. Если за мной пришел лично «дядя», значит, тихий полет в стандартном шаттле и спокойное вскрытие конверта мне больше не грозят. Моя «новая жизнь» закончилась, не успев начаться, уступая место чему-то гораздо более грязному.

Мы вышли из зала, и я наконец увидел того самого офицера, который должен был указывать нам «путеводную звезду». Вид у него был монументальный: вытянутый в струнку, словно сушеная вобла на просушке в лавке рыбака. Глазенки выпучены, подбородок задран – в общем, вид дурной и крайне бравый.

«Дядя» медленно продефилировал мимо этого памятника армейской дисциплине, даже не замедляя шага. Лишь на мгновение он обернулся и небрежно бросил через плечо:

– Вольно, солдат!

Офицер, кажется, даже не понял, кто прошел мимо, но командный голос Матвея Егоровича сработал на уровне рефлексов – вобла чуть заметно обмякла. Я же последовал за своим «родственником», чувствуя на спине недоуменный взгляд провожатого. Мой маршрут явно пролегал в стороне от общих доков.

Мы миновали остолбеневшего офицера и свернули в технический коридор, куда обычным курсантам ход был заказан. Здесь не было ковров и глянцевых панелей – только голый металл переборок и глухое шипение гидравлики. Матвей Егорович шел впереди, и его тяжелые шаги эхом отдавались в узком пространстве, выбивая дробь по моим натянутым нервам.

В конце коридора нас ждал не стандартный армейский шаттл, а приземистый, хищный курьерский катер без опознавательных знаков. Его корпус, покрытый поглощающей свет краской, казался зияющей дырой в пространстве ангара.

Матвей Егорович остановился у самого трапа и, не оборачиваясь, бросил через плечо:

– Забудь про номер двенадцать. И про «пингвинов» своих забудь, Виктор Александрович. С этой секунды ты снова Громов – тот самый, кем был до того, как тебе прострелили задницу и ты перестал быть Сергеем Ивановичем Холмогорцевым. Только теперь ты работаешь на меня, и у тебя персональное задание.

Он первым запрыгнул в чрево корабля. Я на мгновение замер, оглянувшись на стерильный коридор академии, который два года был моей клеткой. Там осталась понятная, расписанная по часам жизнь. Впереди – только чернота космоса и старые долги Холмогорцева, которые пришло время возвращать Громову.

Я шагнул на трап. Пневматика сработала мягко, отсекая звуки базы, и люк за моей спиной захлопнулся с тяжелым, окончательным вздохом.

Глава 1. Билет в один конец до Хуан Е

– С твоей нынешней физиономией тебя раскроют, не дав дойти до таможенников. За это отдельное «спасибо» от всего сердца бывшему главе Совета безопасности.