Книга жалоб и предложений

Виталина Трофимова

Книга жалоб и предложений

Пруд

Я помню, как папа учил меня плавать.

Выходные. Солнечный, отличный день. Мы всей семьёй возвращались на машине из загородной поездки и проезжали мимо пруда в небольшом лесочке.

Ну конечно! Вот именно сейчас и нужно научить меня плавать. Ведь мне уже три года!

Целых три!

Я вижу, как машина сворачивает с дороги и останавливается под раскидистой берёзой. День жаркий, в лесной тени очень хорошо.

Отлично, идём купаться!

Папа берёт меня на руки и приближается к земляному берегу. Ил разъезжается у него под голыми ступнями.

Я пытаюсь рассмотреть воду, но она затянута ряской и кувшинками. Я до сих пор слышу кваканье тех лягушек.

С каждым шагом отца я залезаю всё выше к нему на плечи. Лишь бы вся эта тина и водоросли не прикоснулись ко мне.

Я уже практически у него на голове…

Лезть больше некуда. Приходится кричать. Громко. Пронзительно. Оглушающе.

Папа, ты был не прав. Я уехала, не замочив и пальчика на ноге.

Клад

Перед Радуницей такой рассказ сочинился. Мне пять лет. Я неделями живу у бабушки с дедушкой и прабабушкой, потому что у мамы карьера, а у папы - мама. Тот период, когда я думаю, что все женщины старше 50 лет - мои бабушки, потому что я худа как жердь, и все пытаются меня накормить. Соседка тётя Люда, пожилые пассажиры в автобусе, даже таинственная старушка с палочкой, которая сидела на лавочке и, казалось, только и ждала, чтобы сунуть мне пирожок или яблоко. Боже мой, думала я, откуда у меня столько бабушек...

Домой меня забирают на выходные, папа читает мне на ночь Буратино. Вот бы и у меня был такой ключик, — мечтала я. — Или хотя бы клад.

Папа сам кладет на кухне и в туалете плитку, занимается остеклением лоджии. Я ему помогаю, потому что больше некому. В кухне на плитке появляется очень красивая роспись из яичного желтка на голубом фоне — вот не надо отвлекаться от ребенка, а то он станет дизайнером, когда вырастет.

Я помогаю как могу. Подаю инструменты, отвлекаю папу разговорами о смысле жизни. На лоджии я держу для него гвозди, потому что мне нужно готовиться к будущим взрослым ремонтам. Папа машет молотком изо всех сил, иногда попадает. По гвоздику.

В понедельник меня отвозят к бабушкам с забинтованным пальцем.

— Это он тебя молотком? — ахает бабушка.

— Нет, это я сама, — гордо вру я, чувствуя себя партизанкой.

И тут же получаю дополнительную порцию ватрушек — «чтобы раны быстрее заживали».

Вот у бабушки клад был точно. Золотые украшения, которые она хранила в шкатулке. Кольца, серёжки, броши — всё это сверкало и переливалось. И тут меня осенило. А что, если посадить их в землю? Как в сказке! Посадишь золотое кольцо — вырастет золотое дерево с рубиновыми яблоками.

В знак протеста, скучая по папе и вспоминая Буратино, я сажаю все бабушкины золотые украшения в деревянные ящики с рассадой.

— Бабуль, а где твои колечки? — невинным голосом спрашиваю я, закапывая драгоценности в сырую черную землю, липкую как мягкий пластилин.

— В шкатулке, деточка, — отвечала бабушка, не подозревая о моём гениальном плане.

На что я надеялась? Что на кустах с помидорами вырастут рубиновые кольца? А вместо жёлтых болгарских перцев - янтарные броши? Что бы я ни ожидала, в доме произошел конфликт.

Бабушка хватилась украшений. Когда она обнаружила пропажу своих драгоценностей, в квартире началась настоящая золотая лихорадка. Все подозрения пали на моего любимого дедушку.

Поднялся крик. Деда допрашивали с пристрастием, прабабушка шипела, как рассерженная гусыня.

— Продал! — кричала она.

— Вынес из дома! — вторила бабушка.

— Обездолил! — раздавались стенания и причитания на весь дом.

Признаться было страшно.

Только к вечеру обнаружили пропажу. А меня в наказание накормили тюрей вместо ужина - простым хлебом, замоченным в воде. Та ещё пакость... И никакой морали.

Санаторий

Восьмое марта выдалось снежным. Не тем последним, больным снегом, который сходит за неделю, а настоящим, пушистым, таким, каким он лежал здесь тридцать лет назад, когда я бегала по этим тропинкам в валенках и сандалиях поверх шерстяных носков.

Я стала инициатором. Сама не знаю, как это вышло. В чате обсудили бронь, меню, расчёты и бесконечные «а точно ли там не холодно?». Подруги с детьми, сложные женские судьбы, каждая со своим багажом — и я, с чемоданом надежды, что этот выезд всех вылечит.

Домики стояли в кругу высоких елей. Берёзы — старые, светящиеся, каждая будто помнила меня маленькой. Я смотрела на них и чувствовала, как время сворачивается в спираль: вот я здесь в пять лет, здесь в десять, а теперь веду за собой дочку и всё те же ели кивают мне верхушками.

Дети верещали, барахтались в снегу, лепили снеговиков с носами из огурцов. Взрослые тоже лепили, потому что, когда рядом дети, возраст отменяется. Мы ходили в столовую с домашней едой по протоптанной тропинке, и каждый раз кто-нибудь падал в сугроб — специально, чтобы посмеяться.

Вечером запахло шашлыком. Мясо томилось на углях, глинтвейн грел кружки, дети наелись и устали, и мы выдохнули. Казалось, вот оно — счастье. Простое, дымное, с корочкой и специями.

А потом включили музыку.

И всё сломалось.

Одной хотелось танцев, как в молодости, другой — тихой грусти под лирику. Две женщины, две правды, два одиночества столкнулись за одним столом. Слова становились громче, обиднее, и через десять минут атмосфера трещала по швам. Я мирила, разводила, объясняла, успокаивала. Мир был восстановлен, но осадок — как сажа на снегу — остался.

Мясо доели молча. Глинтвейн допили без тостов. Вечер угас.

Мы с Алисой остались одни. Брели по рыхлому снегу, обнявшись, и я рассказывала ей про своё детство. Про то, как я лечилась в этом корпусе, как мы с подружкой тайком бегали в тот вон лесок за земляникой и играли в прятки. Дочка слушала, открыв рот, и вдруг сказала:

— Мам, а давай залезем вон туда?

Заброшенный корпус стоял с пустыми глазницами окон. Мы пролезли через пролом в заборе и оказались внутри. Время здесь остановилось и работало странно: штукатурка осыпалась, но на подоконниках ещё стояли цветочные горшки с засохшими стеблями. Койки с панцирными сетками, графин с отбитым носиком. Алиса крепко сжала мою руку

Позвонил Саша. Сказал, что выезжает за нами. Мы пошли к дороге, и я вдруг поймала себя на мысли, что внутри тихо и мирно. Ни обиды на вчерашнюю ссору, ни горечи. Просто весна, снег, дочка за руку и берёзы, которые помнят.

Машина ждала у входа. Саша открыл дверь, и я ахнула: сиденья были в новых чехлах, аккуратных, поскрипывающих, идеально натянутых. Тех самых, что я подарила ему на 23 февраля и сама же организовала сервис для замены. Он молчал, но по губам скользила улыбка.

Дома ждал сюрприз. Торт, букет роз, очередные духи (он всегда дарит духи, и я всегда радуюсь, потому что это его способ сказать «я помню, что ты женщина»), мандарины и новые игрушки для Алисы. А Антон, наш великовозрастный генеральный директор, протянул два фотоальбома. Сделал сам: распечатал фотографии, подобрал бумагу, написал трогательные надписи. Про нашу семью, про меня, про Алису, про то, как мы росли и менялись.

Я листала и чувствовала, как подступает ком. Не горький, а тёплый, какой-то очень правильный. Вчера была ссора, сегодня — подарки. Жизнь идёт своим чередом. И неплохо идёт. Скучно, мило, с берёзами, которые помнят всё, но молчат.

Я обняла Антона, поцеловала Сашу, прижала к себе Алису и подумала: завтра снова бу