Где честь, там и победа

Враг отбит. Передышка. Надолго?..

И кричит старшина молодым:

– Где же, матерь японского бога,

К «Горюну» запасные стволы?

Под палящим без устали солнцем

Вновь собрали все силы в кулак.

Нас готовился смять бронепоезд,

Но с залива ударил минзаг![13]

Часть 2. Минный заградитель «Аргунь»

С эскадрою в гавань Сейсина,

Огнём прикрывая десант,

Вошёл заградитель наш минный,

А коротко – просто минзаг.

Все штатные средства на месте,

И весь экипаж на постах,

Броня – позавидует крейсер,

И надпись «Аргунь» на бортах.

Противники действуют быстро,

Сердиты глаза амбразур;

Японские артиллеристы

Поймали в прицелы «Аргунь».

Ложатся по курсу снаряды,

Фонтанами воды бурлят,

По правому борту минзага

Японцы из пушек палят.

По вспышкам сочтём батареи,

Вдоль берега ровно идём;

Ответить огнём мы сумеем:

К уменью добавим число!

На флоте число – это сила!

Покажем вам кузькину мать!

Наш главный калибр – 130,

А ваш – только 75!

Нам хватит вполне мелинита[14],

Чтоб в клочья врага разорвать!

Калибр минзага – 130,

У них – только 75!

Без промаха первый же выстрел!

Второй – попаданье опять!

Калибр минзага – 130,

А вражеский – 75!

Ну что, самураи, рискните

Под нашим огнём устоять!

Калибр минзага – 130,

А ваш – только 75!

Весь берег – в руинах, завалах,

Орудия реже гремят,

Трясутся от взрывов причалы:

130 – не 75!

По Сейсину шквалом смертельным

Прошлась наша кузькина мать;

Замолкли врага батареи:

130 – не 75!

Подавлено сопротивленье:

Разгромлены 75!

И чёрной волною смертельной

Нахлынул на берег десант.

Но с берега вскоре тревожный

Радист получает сигнал:

С моста на железной дороге

Выходит на связь Борода!

К портовым воякам на помощь,

Как грозный железный божок,

Японский идёт бронепоезд;

С минзагом сразиться идёт!

Божок?.. Подорвём даже чёрта –

Устроим ловушку врагу!

130, что с правого борта,

По рельсам открыли стрельбу!

Пути на железной дороге

Взломали прицельным огнём,

И встал червяком бронепоезд,

Разбитым зажат полотном!

Был грозен, а стал лишь тележкой;

Тягаться с минзагом не смог!

И минно-торпедные «пешки»[15]

Его закопали в песок!

Надломлена нашим успехом,

Сдаётся японская рать.

И заняли Сейсин морпехи;

130 – не 75!

И будут потомки гордиться:

Уменьем прицельно стрелять

Аргуньские наши «130»

Угробили «75»!

Сергей Волк

Публикуется под творческим псевдонимом. Настоящее имя – Николай Зотов.

Родился 29 августа 1994 года в Нижнем Новгороде.

В 2011 году завершил обучение в средней школе. Во время учёбы состоял в редколлегии юношеской газеты «Автошка».

Окончил бакалавриат по направлению «журналистика» ИФиЖ ННГУ (2016), получив дополнительное образование по программе «Научно-популярная журналистика», затем магистратуру ИФиЖ ННГУ по направлению «международная журналистика» (2018) с красным дипломом. Стал сотрудничать с игровым приложением текстовых квестов «Квестоманьяк», в котором публиковался под псевдонимом. В 2021 году окончил аспирантуру ИФиЖ ННГУ по направлению «русская литература», работал в ННГУ младшим научным сотрудником.

С 2019 года трудится в Нижегородском лицее № 180 учителем русского языка и литературы.

Маска

И вышел другой конь, рыжий; и сидящему на нём дано взять мир с земли, и чтобы убивали друг друга; и дан ему большой меч.

Откровение Иоанна Богослова

Он медленно разлепляет пылающие от жгучей боли веки… Где он? Жив? Мёртв? В раю или в аду? Боль… Болит голова… Лицо будто пронзили сотней мелких игл… Что вообще произошло? Кто он? Трудно дышать…

Перед глазами всё медленно кружится и расплывается в разные стороны. Вокруг дымящиеся развалины. Он лежит на пороге полуразрушенной школы. С неба медленно падает пепел. Мерзко воняет кислой, сырой гарью. Звенящая тишина. Или он просто оглох?

Рядом лежит человек. Мертвец… Из окна свешивается ещё один. Впереди ещё трое. Кровь…

Он проводит грязной рукой по лицу – резкая боль пронзает всю голову. Он на несколько минут теряет сознание…

Когда туманное восприятие реальности возвращается, он медленно поднимается на ноги. Мгновенно подступает тошнота. До боли сводит спазмом все внутренности.

Во рту гадостный вкус крови. Он падает, но через какое-то время вновь встаёт. Его шатает, будто ву́смерть пьяного. Он напрягает все силы и дрожащими руками опирается в изрешеченную осколками стену. Приходится ждать, пока тошнота и головокружение отступят.

Нужно собрать предательски разбегающиеся и путающиеся мысли. Нужно вспомнить, что же случилось… Он оглядывается.

Тот мертвец, что свешивается из окна, заливая капающей из простреленного горла кровью стену, – это его друг, однополчанин Вася Табуреткин…

Он видел, как Васю настигла пуля в тот момент, когда тот перезаряжал винтовку.

А кто он сам? Этого вспомнить не удаётся, сколько голову ни ломай.

Он осознаёт только одно: идёт война. Кровавая… Страшная… На уничтожение… Война, на которой не жалеют поверженных наземь. Война, на которой либо ты, либо тебя. Война, на которой гибнут не только мужчины, но и женщины, дети, старики. Есть враг. Это не конкретный человек, не группа людей и не армия. Это… огромное, ужасное, жаждущее крови чудовище. Чудовище с миллионами лиц… С миллионами рук и ног… Оно стреляет из автоматов и винтовок, громит целые города залпами орудий, рушит танками деревни, сбрасывает на головы спящих бомбы.

И это оно убило Васю. А ведь Васе было всего семнадцать… А ведь Вася мечтал, что скоро кончится война, что он вернётся к своей любимой Машке, фотокарточку которой всегда носил в комсомольском билете. Что они поженятся. Что он, Вася, будет работать строителем, учиться на вечернем, а Машка родит ему двух сыновей и дочку.

Оно убило Васю…

Силы постепенно начинают возвращаться. Шатаясь, он заходит в школу.

Здесь мертвецов ещё больше.

Вот Митька Кривой, вот Сенька Синицын, вот Антон Носов… Старшина Качалов… Вот Димка Шапкин… Как же здорово он умел играть на гармошке! Умел… Умел…

Немцы забрали всё оружие убитых ими красноармейцев. Но старшина Андрей Игоревич Качалов даже после смерти смог сделать врагам подлянку: упал на свой пистолет грудью так, что они не заметили оружия. А вот он заметил… Заметил уголок рукоятки, чуть-чуть торчащий из-под живота.

Оружие… Оно будет нужно.

В тёмном углу он находит гранату. Её фрицы тоже не заметили и не забрали.

Всё лицо полыхает огнём… Чтобы победить чудовище, надо выжить. А чтобы выжить, надо как-то привести себя в порядок. Но как? Хорошо, что глаза целы, а вот вместо рта и носа что-то бесформенное, кровавое, изодранное в лоскутья. Посмотреть бы. Да только зеркала, как назло, нигде нет. Да и страшно смотреть. Дышать, правда, можно, значит, ещё не всё потеряно – и на том спасибо.

Он подбирает с пола чей-то вещмешок. Там оказывается рубашка. Он разрывает её на полосы, обвязывает лицо, корчась от боли. Куски рубашки сразу намокают от крови. Надо бы побольше намотать, но самодельные бинты сваливаются, болтаются, никак не хотят держаться.

Тут он видит валяющуюся на куче тряпья маску. Маска Пьеро. Наверное, кто-то изготовил её для школьного театра. Маска довольно грубой работы, да ещё и немного обгорела. А почему бы и нет? Он кладёт в маску оставшиеся обрывки ткани, затем нацепляет её на лицо и туго затягивает завязки на затылке. Может, так будет лучше…

Он долго ходит по полуразрушенной школе и вскоре находит ещё одну гранату, нож, немного сухарей. Сухари! Он мысленно усмехается, так как физически сделать это не в состоянии. С такой раной не поешь и даже не попьёшь. Нужна медицинская помощь. Только вот где её тут, в захваченном немцами городе, взять? Бежать искать своих? А зачем? Он ловит себя на мысли, что совсем не хочет для себя спасения. Для него в жизни уже нет никакого смысла. Почему? – Он не может толком ответить. Просто чувствует.

Но медлить нельзя, ведь он не продержится долго. Он догадывается, что счёт идёт даже не на дни, а на часы.

А чудовище должно быть убито. Он должен убить его. Пусть не полностью, не всё сразу, но частично. Он должен наносить удар за ударом. Должен.

Он выходит на улицу. Оказывается, уже наступила ночь. Немцы сейчас, наверное, спят в уцелевших домах. Надо пойти вглубь города и убить. Отомстить. Очистить Родину от чудовища! Ведь из-за него Вася никогда больше не увидит Машку.

Единственный способ не мучиться от боли, тошноты, голода и жажды – думать о чём-то другом. Вспоминать. Надо напрячь память.

…Большой, но очень старый дом в деревеньке Сияние. Трое братьев и две сестры. Он был, кажется, и не самым младшим, но и не самым старшим ребёнком в семье. Отец – запойный пьяница. Постоянной работы у него не было, только всевозможные «шабашки». Если имелись деньги, папаша был весел, добр и пьян. Если денег не было – груб, зол и страшен. Мать ещё не старая, с остатками былой великолепной красоты, но уже усталая, изработавшаяся, полуживая.

Кое-как справлялась с огородом и мелкой домашней скотиной – только благодаря этому семья и выживала.

Из-за нехватки дров отапливали лишь одну комнату, в которой жили все вместе, в жутком беспорядке. Остальные помещения дома представлялись пугающим лабиринтом, заполненным множеством непонятных старинных вещей… Летом его можно было беспрепятственно обследовать, но зимой там было почти так же холодно, как и на улице.

Когда папаша хотел напиться, его посещали вспышки безудержного гнева. Тогда он громил весь дом, кидался чем попало в детей, лез с кулаками на жену. Приходилось срочно «эвакуироваться» к соседке – бабке с довольно странным прозвищем Курёха… Ему больше всех нравилось сидеть в её ветхой и грязноватой избе, смотреть, как мелькают спицы в морщинистых рябых руках да слушать странные, непривычные, малопонятные сказки.

…Интересное воспоминание. Значит, он всё-таки настоящий, живой человек, у которого была мать, было прошлое. Он не призрак, бродящий по изуродованному войной ночному городу. Только вот своего имени он всё равно не помнит. Не помнит, хоть убей.

В одном из двухэтажных кирпичных домов горит свет.

В окнах судорожно дёргаются и мечутся тени. Нужно подойти поближе, заглянуть… Если там действительно немцы, бросить гранату. Потом ещё одну. А там будь что будет.

Он начинает медленно подкрадываться. Даже встаёт на четвереньки. Заползает в обдёрганные кусты, убого торчащие на углу. Внезапно слышит голоса. Разговаривают двое. На немецком. Громко и развязно. Идиотски смеясь. Видимо, пьяные.

Они приближаются… Один из фрицев вдруг сворачивает с дороги и ломится прямо в кусты. Заметили! Проклятье! Убьют! Не успеть бросить гранату! Надо стрелять!

Но тут немец спотыкается и, ломая ветки, пьяно ругаясь, падает в нескольких сантиметрах от уже приготовившего пистолет бойца. Тот машинально хватает в левую руку нож и, прежде чем успевает обдумать своё действие, вонзает его по рукоять в горло врага.

Второй нацист бросается своему собутыльнику на помощь, даже не подозревая, что тот уже мёртв и что он сам сейчас тоже встретит смерть. Удар. Немец успевает заорать. Второй удар…

Интересно, слышали ли крик в доме? А если слышали, то подняли тревогу или подумали, что выпившие сослуживцы просто буянят? В одном из окон второго этажа, до этого тёмном, вдруг загорается свет. Немец выглядывает, потом опять скрывается. Краешек светлой полосы, тянущейся из окна, задевает кусты. Падает на бледное лицо одного из убитых врагов.

Совсем мальчишка… Даже усы только ещё начали пробиваться. Видимо, гордился ты при жизни этими усами, растил их, берёг, не сбривал. Чувствовал себя с ними взрослее. Мужественнее. Лицо бледное-бледное. Глаза огромные. Голубые. Удивлённые. Неподвижно смотрят в небо. Будто и не умер ты тут, с ножом в груди, а лишь прилёг на травку, чтобы отдохнуть и посмотреть на звёзды. Звёзды ведь сегодня и правда прекрасны. Юный мечтатель. Может быть, даже поэт. Романтик. Открыл рот, будто хочешь что-то сказать.

Нет… Ты труп! Убитый враг! Ты уже никогда ничего не скажешь! Даже если и понял какую-нибудь великую истину в миг перед смертью. Никогда не вернёшься ты к своей матери. Никогда не будет у тебя невесты. Никогда ты не станешь ни учёным, ни писателем, ни художником, ни инженером, ни строителем. Все дороги перед тобой теперь закрыты. Нет у тебя будущего. Ты – мертвец. Твоя душа унеслась туда, к звёздам, а твоё тело сожрут черви.

И зачем ты пришёл сюда, в Советский Союз, воевать? Чего тебе в родной Германии не хватало? Земли? Нефти? Угля? Денег? Девчонок? Работы? Что, бедствовал ты?

Не ел, не пил? Нет… Всего тебе, дураку, хватало. Всё у тебя было. Только промыл тебе мозги проклятый Гитлер своей брехнёй, внушил, что не хватает тебе чего-то, и отправился ты за тридевять земель это невнятное что-то завоёвывать, захватывать. Мать, отца оставил. Невесту, может. Друзей.

Может, именно ты и застрелил тогда Васю. Такого же, как ты, пацана, ещё не целованного. Зачем? Чего ты этим добился?! Оборвал его жизнь, ещё толком не начатую! Ради чего?! Сам не знаешь… В башке, небось, каша какая-то идеологическая, Рейхом влитая. И другого жизни лишил ни за что ни про что, а потом и свою собственную потерял. Дурак… Обманутый дурак. Сколько вас ещё таких? А все вместе вы и есть то чудовище. А как разломать это чудовище, разорвать на куски – так люди будут. Людьми ведь родились. Людьми жили. Плакали, смеялись, дружили, любили, песни пели, учились, работали, в футбол играли… А потом взяли в руки оружие и осатанели. Слиплись в чудовище.

Он забирает у мертвецов автомат и пистолет. Затем долго и мучительно ждёт, вслушивается, постоянно вздрагивает… Но до слуха доносится лишь чья-то тихая болтовня. Тогда он подкрадывается к светлому окну на первом этаже. Краем глаза заглядывает в комнату.

Пятеро немцев валяются кто на диване, кто в кресле, кто прямо на полу, на ковре. Ещё двое сидят за столом и упорно опустошают стакан за стаканом. Всего семеро.

В соседней комнате оказываются ещё пятеро.

Он срывает чеку и швыряет гранату в окно. Затем вторую – в соседнее. Взрывы раскалывают тишину ночи на звенящие осколки. Раздаются крики. Кто-то со второго этажа бестолково стреляет в небо длинными очередями.

Он же бросается бежать в темноту. Как раз в тот момент, когда во вторую комнату прилетает граната, в неё входит ещё один немец. Он успевает заметить мелькнувшее в окне неестественно белое лицо маски, потом увидеть гранату и ныряет в коридор…

Позже этот насмерть перепуганный фашист клятвенно уверяет своих соратников в том, что гранату бросил не кто иной, как восставший из мёртвых русский солдат…

Он, не разбирая дороги, добегает до какого-то огромного здания. Опять начинает кружиться голова, опять тошнит, опять слабость. Огромным усилием воли заставляет себя забраться в развороченное взрывом снаряда окно первого этажа, даже не утруждаясь поисками входной двери. Затем валится в самый тёмный угол и несколько минут лежит без движения.

…Однажды папаша около месяца не мог найти себе никакой более-менее стоящей работы. Денег на выпивку у него не осталось, а бесплатно никто не наливал. Отец превратился в озлобленного зверя. Как-то вечером ему что-то не понравилось за ужином, и первой жертвой стал самый старший из детей – он получил от отца тяжёлую затрещину и свалился под стол. Папаша не собирался останавливаться на достигнутом и попытался достать сына.

Мать вскочила, закричала, попробовала урезонить отца, тот с остервенением принялся лупить её, будто того только и хотел. Мать упала у печки. Её лицо было в крови. Кровь капала на пол и на платье. Отец вновь бросился в бой, но тут он, нынче безымянный солдат, а тогда ребёнок, в диком порыве схватил нож и заорал: «Не трогай мать! Убью! Убью!» Отец выбил у него нож, замахнулся кулаком, но потом вдруг заревел, как ребёнок, закрыв лицо руками, и выбежал из дома. После этого он не появлялся целую неделю, а потом вернулся с деньгами, пьяный и довольный… И всё опять пошло своим чередом.

…Оказывается, это здание больницы. До прихода фрицев здесь был военный госпиталь. Не успевшие эвакуироваться раненые отстреливались и отбивались, кто как мог. Теперь больница превратилась в жуткую братскую могилу.

По полуразрушенным, заваленным трупами улицам мелькают яркие огни фонарей. Встревоженные взрывами немцы довольно бестолково суетятся по городу. Многие пьяны и получают за это ощутимые зуботычины от старших по званию, которые, впрочем, не трезвее. Неизвестного бойца (или целую группу бойцов – немцы теряются в догадках, сколько советских солдат устроили диверсию) начинают искать довольно сумбурно и бестолково. Правда, вскоре поиски всё-таки приобретают системный характер.

Он понимает, что скоро его обнаружат. И решает не прятаться.

…Отец совсем опустился. Бросил даже мелкие подработки и постоянно таскался в ближайшее село, пытаясь найти у кого бы занять или с кем бы выпить. Без него дома было спокойно. Как только папаша возвращался, начинался ад – летели во все стороны остатки и без того искалеченной мебели, билась посуда, мать принимала страшные побои, пытаясь закрыть собой детей.

Но однажды это прекратилось: отец пьяным полез мыться в баню, там его хватил удар. Похороны папаши он запомнил как радостное, весёлое событие. Ужасно.

…Он подходит к окну второго этажа, стараясь не смотреть на валяющиеся тут и там трупы советских солдат. Хорошо, что темно. Правда, иногда в остекленевших глазах мертвецов вдруг отражается свет фонарей, мечущих свои лучи по всей округе. Мёртвые глаза смотрят сквозь груды хлама, обломки мебели, стены, смотрят куда-то в заоблачные, бесконечные дали.

Что они видят? Может быть, конец этой проклятой войны, когда люди вновь вернутся к мирному созидательному труду, примутся развивать науку, двигать вперёд культуру, когда можно будет опять безбоязненно гулять по улицам, есть досыта, петь, танцевать, любить!

Вот группа из семи фрицев. Офицер, видимо, даёт указания рядовым, кому куда идти.

Никуда они не пойдут! Он даёт длинную очередь из автомата. Трое фрицев падают мёртвыми, ещё один получает лёгкое ранение. Безымянный солдат уже не видит этого, так как сразу же кидается в коридор.

Немцы прячутся кто куда и открывают ответный огонь. Со звоном разлетаются на осколки чудом уцелевшие в окнах стёкла, пули с глухим треском секут кирпичи. Лучи фонарей начинают шарить по всему зданию, заползают в палаты, в коридоры, скачут по лестничным пролётам. Кажется, будто громадная, злобная тварь хищно сверкает своими многочисленными глазами, ища свою жертву.

…Жизнь ребёнка в деревне была довольно трудна. Весной, летом и осенью приходилось помогать матери в огороде: выполнять всякие нудные и тяжёлые задания – копать, полоть, таскать воду для полива. Кроме того, нужно было следить за младшими сёстрами и братом. Только зимой наступал период относительной свободы.

В редкие свободные дни он либо гулял и играл со старшими братьями, либо в полном одиночестве бродил по окрестностям деревни. Один такой день врезался в память особенно сильно.

Он тогда забрёл в ближайший лес. Стояла зима. День был какой-то туманный, сырой, крупный снег валил громадными хлопьями. Мать запрещала уходить далеко от деревни, но лес вдруг показался сказочным, и он не устоял перед искушением. Все тропинки замело, деревья стали похожи на причудливые белые скульптуры. Казалось, ещё несколько шагов – и попадёшь в какое-нибудь Тридесятое царство или Лукоморье…

Он шёл и шёл, и вдруг заметил впереди какое-то движение. Что-то большое вдруг с шумом шарахнулось прочь, ломая кусты и обтрясая целые лавины снега с небольших деревьев. Он сильно испугался, бросился обратно. Но вдруг понял, что не видит собственных следов. Стало страшно. Он зашагал наугад.

Шёл долго-долго. Лес мгновенно превратился в мрачное обиталище злобной Бабы-яги. Натерпелся он ужаса… Но каким-то чудом вдруг увидел за деревьями крыши домов и вышел к деревне. Домой явился мокрый, полуживой, замёрзший. Потом долго-долго болел.

…Раздаётся несколько взрывов: в окна швыряют гранаты. Он забирается на третий этаж и, выждав, когда глаза-фонари перестают пялиться в окно, вновь начинает стрелять.

Что-то неимоверно горячее ударяет в плечо.

Он отшатывается от окна. Пальба с улицы превращается в бешеный ураган свинца.

…Мать отправила двоих старших братьев и его в школу, что находилась в селе. Добираться туда надо было по лесным дорожкам, при этом на такое путешествие в хорошую, сухую погоду тратилось около полутора часов, а в плохую иногда и все три.

Он вначале плохо себе представлял, зачем нужно таскаться в школу, ведь вместо этого можно было исследовать дом или целыми днями бродить по деревне и окрестностям, собирать грибы, удить рыбу, кататься с горок, играть. Наставления старших братьев не особенно помогали.

Но однажды пожилой учитель раздал всем ребятам книжки. Мятые, потрёпанные, драные, заляпанные всевозможными пятнами, буквально зачитанные до дыр. Он тогда уже кое-как научился читать и, с недовольством и пренебрежением раскрыв книгу, вдруг словно утонул в ней! Это был «Кавказский пленник» Льва Николаевича Толстого. Затем он поменялся книжкой с одним из братьев и чуть ли не мгновенно прочёл «Робинзона Крузо», потом взялся за «Айвенго»…

…Если он ещё раз высунется, точно будет убит. Нужно менять тактику. Сил уже нет вовсе, но он успокаивает себя, что уже совсем скоро всё кончится.

А пока надо сжать зубы, плюнуть на боль и тошноту и продолжать действовать.

Он укрывается на одном из лестничных пролётов. Нацисты, вдоволь настрелявшись и забросав окна гранатами, идут на штурм. Вот тёмная фигура, вот ещё одна. Они тихо крадутся вверх. Он хватает пистолет и несколько раз стреляет. Слышится стон. Ругань. Ответная стрельба. И он бросается прочь.

…Он читал и читал, досадуя на то, что продолжительность дня становилась всё короче. Напрягал глаза и вглядывался в текст, пока наконец строчки не сливались в длинные чёрненькие линии. Он ждал, когда одноклассники одолеют свои книги, даже больше, чем поездок матери в город, где она выменивала продукты с огорода на одежду и какие-нибудь вкусности. Он перечитал все книги, которые были у учителя. Просил мать привезти из города ещё, но денег не хватало.

И тогда у него разыгралось воображение. Он представлял себя то храбрым офицером, ведущим свой полк в атаку, то опытным морским волком, что хладнокровно управляет кораблём в сильный шторм, то путешественником, открывающим загадочные далёкие страны, то могучим и бесстрашным рыцарем.

…Позади стрельба. Он прячется в первую попавшуюся палату. Теперь всё точно кончено – найдут, кинут гранату, и всё. Жалко, что продержался так мало.

Судьба решает иначе и вдруг делает щедрый подарок – в полу зияет довольно большая дыра: видимо, тут когда-то взорвался мощный снаряд и часть кирпичной кладки обвалилась.

Он, не задумываясь, прыгает…

Резкая боль в ноге. Но он пока ещё жив, а боль – ерунда.

…С учёбой начались проблемы. Да и какая тут учёба, когда вокруг, оказывается, целый мир всего удивительного, красивого, интересного, завораживающего?.. Раньше он думал, что ничего и нет кроме их деревни, леса, поля, ближайшего села, дальнего села и города. А с книгами границы окружающего расширялись до необозримых пределов. Нужно было всё исследовать, во всё поиграть, помечтать, пофантазировать… А как это сделаешь, когда нужно выполнять упражнения по русскому языку, решать примеры и задачки по математике, читать скучные параграфы по истории?.. Ладно география или ботаника, эти предметы тоже были интересны, как и книги, но вот немецкий язык…

Он совсем съехал по всем предметам. Братья злились, ругались, мать плакала.

Но тут как-то раз учитель сказал, что образованный человек может стать кем угодно. И он взялся за учёбу с невероятным рвением, ведь мечтал стать то лётчиком, то путешественником, то офицером, то разведчиком.

Вскоре он стал отличником.

…Немцы и правда кидают гранату. Она залетает в угол и взрывается, своротив издырявленный осколками шкаф. Он грузно падает, скрыв под собой столь вовремя подвернувшуюся отчаявшемуся бойцу лазейку. Безымянный воин оказывается в огромной палате. Нога не слушается, плечо мерзко ноет. Опять тошнит. Тут и там раздаются крики. Вновь мелькают лучи фонарей.