Испытание

Вячеслав Седышев

Испытание

***

Эта история случилась в первой четверти XVI века в Вероне. Из-за поздних ночных размышлений, ставших привычными в последние годы, дьякон церкви Святого Зенона долго не мог уснуть. Дьякон Морриконе, так его звали, был уже стар; мысли о смерти стали для него обыденными и не пугали, как в молодости, а сделались чем-то вроде заботы о завтрашнем дне. Можно сказать, что он думал о ней как о предстоящем визите в деревушку Медзане ди Сотто за вином или о помощи пресвитеру на завтрашней службе.

Дьякон очень заботился о своем благополучии как на земле, так и на небе, поэтому ход его мыслей в ту ночь был примерно таков: «Итак, я скоро умру. Мне кажется, что с таким здоровьем я не продержусь и пяти лет, — тут Морриконе положил руку на свой живот, словно проверяя, на месте ли его больной желудок. — Что меня ждет? Мне непременно нужно попасть в рай. Но чист ли я перед Господом? Может, за мной водятся грехи, о существовании которых я запамятовал? Кажется, я не сделал ничего дурного. Может, и не был совершенен, но уж точно не убивал и не прелюбодействовал, — тут он беззаботно улыбнулся. — Я всегда чтил Божий Закон, честно служил Господу и людям, пускай всего лишь в чине дьякона. Может, это и скромное достижение, но разве не в скромности заключена добродетель? А с каким упорством я работал! Я и до сих пор в строю, несмотря на недуги и возраст. Думаю, что Господь не оставит это без внимания. Да, я несколько склонен к винопитию. Кое-кто даже смеется над тем, что я каждую неделю хожу в другой конец города, чтобы купить там вино. Но вино плохо не само по себе. Просто многим оно затуманивает разум и превращает людей в животных. Мне же оно только согревает и веселит сердце, оставляя чистым мой разум и не смущая душу, поэтому никакой пагубы не несет. А что до моих визитов в Медзане ди Сотто, то я не виноват, что только там делают вино, от которого у меня нет изжоги. Итак, — подходил он к заключению, — все должно быть хорошо. Не натворить бы мне дел за то время, что еще осталось, — тут Морриконе снова усмехнулся. — Думаю, что меня ждет рай. Уверен в этом. Тогда откуда эта тревога? Чего я боюсь?»

Помимо мыслей о смерти, дьякон часто задавался философскими вопросами. В эту осеннюю ночь, например, он размышлял о загробной судьбе язычников. Морриконе недавно перечитал книгу Данте и думал о том, что все великие люди древности не попали в рай, а находятся в Лимбе. Неважно, насколько хорошим человеком ты был, но если ты не знаком с учением Христа, то в рай тебе вход закрыт. Разумеется, существовало исключение для ветхозаветных праведников. «Но Сократ, Цинциннат и Эпикур? — размышлял Морриконе. — Ведь они были прекрасными людьми, самыми достойными из язычников. Кто же виноват, что они родились не в то время и совсем не в том месте?! Почему они должны томиться в аду? Я уверен, знай они учение Христа, они бы с ним согласились и уверовали. Справедливо ли то, что произошло с ними? Странно, полвека я служу Господу и не могу ответить на такой простой вопрос. Не кроется ли в моих мыслях нечто богохульное? На всякий случай необходимо уточнить у пресвитера. Так или иначе, мне беспокоиться не о чем, ведь я крещен. А все же обидно, что достойно прожитая жизнь этих титанов древности не избавила их души от томления в аду».

Наконец дьякон уснул, решив, что со своими сомнениями он разберется завтра.

На следующий день Морриконе напросился на ужин к своему пресвитеру. С отцом Агнози, настоятелем прихода, его связывали дружеские отношения, хотя втайне дьякон завидовал пресвитеру и считал, что тот занял завидную должность благодаря высоким покровителям. Морриконе было обидно, что сам он к своим шестидесяти пяти годам не достиг священнического сана и не мог самостоятельно совершать богослужения и читать проповеди, а лишь выступал в роли помощника. Также дьякону было известно о некоторых грешках Агнози (впрочем, не слишком серьезных), о чем он любил при случае посплетничать. В то же время Морриконе признавал необыкновенное умение Агнози помогать людям мудрыми советами. Именно за таким советом он и отправился к пресвитеру.

Агнози, в свою очередь, считал Морриконе исполнительным помощником и человеком, которого не нужно постоянно укреплять в вере. Единственное, что не нравилось пресвитеру, так это то, что Морриконе не умел держать язык за зубами и частенько говорил лишнее, чтобы привлечь к себе внимание других.

Во время трапезы они держались друг с другом подчеркнуто вежливо и уважительно. Агнози знал, какое вино предпочитает Морриконе, и потчевал дьякона его любимой вальполичеллой.

— Как ваш желудок? — спросил настоятель.

— Неплохо, — ответил Морриконе. — Пока я пью это вино, у меня все в порядке, но стоит воздержаться хотя бы на день, как тут же начинаются сильные боли.

— Досадно, — участливо произнес Агнози. — А вы не хотели бы на время отойти от дел и заняться лечением?

— Ни в коем случае! — воскликнул дьякон. — Ничто не может помешать мне исполнять свои обязанности и усердно служить Господу!

— Рад слышать, Морриконе, я никогда не сомневался в вашем ревностном отношении к службе, — сказал Агнози.

Он догадывался: помимо прочего, Морриконе боится остаться без работы еще и потому, что тогда его пристрастие к вину выйдет из-под контроля.

— Недуги приносят страдания нашему телу и благо нашей душе, если мы принимаем их со смирением и не ропщем, — сказал Морриконе, после чего в третий раз осушил свой бокал и умиротворенно откинулся на спинку стула.

— Это сущая правда, — добродушно согласился Агнози.

Дьякон почувствовал, что пришло время задать мучивший его вопрос.