Наследие графа

Вероника Вольф

Наследие графа

Глава 1 Чужой среди зеркал

Дождь стучал по асфальту упругими, осенними струями, превращая огни ночного города в размытые акварельные пятна. Аннабель прижалась лбом к холодному стеклу маршрутки, наблюдая, как капли сливаются в причудливые ручьи. В отражении, помноженном на грязное стекло и темноту за окном, угадывалось ее лицо – бледное, с темными полукругами под глазами от бессонной ночи над курсовой по эконометрике. Прядь мокрых каштановых волос прилипла к щеке. Она машинально откинула ее.

«Экономика народного хозяйта… тарифные сетки… предельная полезность…» – слова гудели в голове усталым роем. Правая рука, державшаяся за поручень, ныла – сегодня был тяжелый день в парикмахерской «У тети Марины». Сплошные стрижки под горшок и укладки на выпускной. И одна капризная дама, которая трижды заставляла переделывать мелирование.

Маршрутка резко затормозила, и Аннабель едва удержала равновесие. В салон ворвалась ее сестра Катя – вихрь аромата дешевых, но агрессивных духов, мокрого блеска рыжих волос и ярко-красной помады. Она плюхнулась на соседнее сиденье, обдав Аннабель запахом сигарет и осенней сырости.

– Ну что, умница, с кафедры? – Катя выдохнула, скидывая капюшон потертой косухи. Ее глаза, подведенные стрелками, блестели лихорадочным огоньком.

– С работы. Катя, ты мокрая…

– Пофиг. Слушай сюда. – Катя наклонилась так близко, что Аннабель почувствовала холод от ее кожи. – Завтра. Ты вся в делах? Нет? Отлично. Ты идешь со мной.

– Куда? – насторожилась Аннабель.

Опыт подсказывал, что идеи Кати редко вели к чему-то хорошему.

– На одно мероприятие. Очень крутое. Бал. – Катя произнесла это слово с придыханием, как заклинание.

– Бал? – Аннабель фыркнула. – Ты что, в сказке живешь? Мы с тобой на баллы, как на «Битву экстрасенсов», максимум можем пройти.

– Это не телевизор, дура! – Катя снизила голос до шепота, хотя в полупустой маршрутке их и так никто не слушал.

– Бал у Волконских. Ты хоть раз в жизни слышала фамилию Волконские? Графы, ага. Настоящие. У них усадьба под городом. Это не для всех. Это для избранных.

– И как мы, неприкасаемые, туда попадем? – в голосе Аннабель зазвучала усталая ирония.Катя хитро улыбнулась. У нее была подруга Лера, которая работала в event-агентстве, занимавшемся организацией. Лера отвечала за гардероб. И на завтра у нее как раз был приступ мигрени. А две симпатичные девушки, одна из которых немного разбирается в моде (это про Катю), могли бы ее заменить. На час. Пока гости не разойдутся по залам.

– Мы проскочим как обслуживающий персонал, – торжествующе закончила Катя. – А потом растворимся среди гостей. У меня есть платье. Тебе купим. Бюджетное, но сойдет.

– Катя, это безумие! Нас вышвырнут!

– Никто никого не вышвыривает на таких мероприятиях. Там все при галстуках и при лицах. Максимум – вежливо попросят удалиться. Но нас не заметят. – Катя схватила сестру за руку. Ее пальцы были ледяными. – Анна, мне надо. Понимаешь? НАДО. Я задолбалась торговать в этом дурацком бутике туфлями для старух. Я задолбалась считать копейки до зарплаты. Там будут… возможности. Мужчины. Настоящие, с деньгами. Хоть один из них посмотрит на меня не как на вещь, а как на… Я не знаю. Но шанс есть.

В ее голосе прозвучала та самая нота отчаяния, против которой у Аннабель не было защиты. Они обе помнили ту ночь шесть лет назад, когда звонок из ГИБДД разорвал их мир на «до» и «после». Катя, шестнадцатилетняя, красивая, взбалмошная, словно сломалась, решив, что раз жизнь так коротка и несправедлива, то надо брать от нее все, здесь и сейчас, любыми способами. Аннабель, на два года старше, попыталась все удержать – дом, память, учебу, видимость нормальности.

– А если тебя «посмотрит» какой-нибудь женатый олигарх? – тихо спросила Аннабель.

– Значит, будет женатый олигарх, – безжалостно ответила Катя. – Но он будет мой на одну ночь. И это будет его выбор. А я получу то, что хочу. Хоть часть. Иди со мной, а? Я не могу одна. Там страшно. А с тобой… как с жилеткой.

Это «как с жилеткой» кольнуло. Но Аннабель вздохнула. Она была жилеткой, порой тяжелой и неудобной, но единственной, что у Кати осталось.

– Ладно. Только на час. И если что – сразу уходим.

Платье, купленное на следующий день в сомнительном магазинчике на распродаже, было черным, простым и слишком тонким для промозглого вечера. Оно висело на Аннабель, подчеркивая худобу, но Катя, нацепив на себя нечто огненно-красное и откровенное, заявила, что «тайная, траурная красота – это сейчас в тренде». Аннабель скептически посмотрела на себя в зеркало в их тесной ванной. Она была похожа на юную монахиню, забредшую не в ту обитель.

Лера, бледная и действительно страдающая от мигрени, прошептала им пароль у служебного входа усадьбы Волконских. Им выдали черные фартуки и перчатки. Полчаса они провели в душной гардеробной, принимая норковые шубы, кашемировые пальто и кожанки, от которых пахло деньгами и другим, незнакомым жизненным укладом. Потом Лера дала отмашку, и они, скинув фартуки, растворились в толпе, поднимающейся по парадной мраморной лестнице.

У Аннабель перехватило дыхание. Она читала про такие интерьеры в книгах, но видеть их вживая было сродни попаданию в другой мир. Высоченные потолки с лепниной, огромные полотна в золоченых рамах, которые наверняка были оригиналами, мерцание сотен свечей в хрустальных люстрах. Гости не кричали и не смеялись громко. Они беседовали тихо, с достоинством. Здесь царила не вечеринка, а ритуал.

Катя, сверкая глазами, сразу же начала «охоту», скользя взглядом по мужским лицам, оценивая часы, запонки, посадку костюма. Аннабель же почувствовала лишь глухую, давящую тоску. Она была здесь не просто чужой. Она была призраком, случайной пылинкой, залетевшей в отлаженный часовой механизм.

Она отползла к краю бального зала, к высокой арочной колонне, и прижалась к холодному мрамору. Слуги в ливреях разносили шампанское в узких бокалах. Она взяла один, потом другой. Игристая кислинка во рту была хоть каким-то реальным ощущением. Она пила не для смелости, а от скуки и желания сжечь внутри этот комок беспричинной, щемящей грусти. Она наблюдала за танцующими. Пары скользили по паркету в идеальной гармонии. Все были частью картины. Все, кроме нее.

Именно в этот момент, когда она уже подумывала, не сбежать ли обратно в гардеробную, к Лере, он появился.

Сначала она увидела его в отражении огромного зеркала в позолоченной раме. Он стоял в другом конце зала, окруженный несколькими солидными мужчинами, и, казалось, слушал, кивая. Но его взгляд, рассеянно блуждавший по залу, вдруг наткнулся на ее отражение. И остановился.

Аннабель замерла. В зеркале их взгляды встретились. Серые, холодные, как сталь в ненастный день, глаза. В них не было любопытства слуг или оценивающего блеска мужчин, смотревших на Катю. В них был… вопрос. Изумление, будто он увидел в своем безупречном зале что-то дикое, невиданное – снегиря, залетевшего в тропический сад.

Она резко отвернулась от зеркала, сердце колотясь где-то в горле. Когда она осмелилась снова поднять глаза, он уже шел к ней. Не торопясь, обходя танцующие пары, но его путь был прямым и неоспоримым, как полет стрелы. Гости расступались перед ним почти незаметно, с легкими, почтительными кивками.

Теперь она видела его полностью. Высокий. Безупречный черный смокинг, сидящий так, будто вырос на нем. Темные волосы, зачесанные назад, открывавшие строгие, но удивительно правильные черты лица. Ему могло быть за тридцать. В нем не было мягкости мальчика, но и тяжести возраста тоже. Была собранная, сдержанная сила. Сила привыкшего владеть и повелевать.

Он остановился перед ней, и Аннабель поняла, что не может отвести глаз. Он был похож на ожившую статую, но в глазах горела жизнь – та самая, которой не хватало всем остальным в этом зале.

– Вы выглядите так, будто вас привезли сюда в качестве экспоната под названием «Современная мука», – сказал он. Голос был тихим, низким, без тени насмешки. Скорее, констатация факта.

Аннабель проглотила комок в горле. Шампаншеское придало ей дерзости, которой она была лишена в трезвом состоянии.

– Возможно, я и есть экспонат, – ответила она. – «Девушка из другого измерения. Не вписалась в антураж».

Уголок его рта дрогнул.

– Измерения, к счастью, имеют свойство пересекаться. Я Леонид. И я должен вас спасти от колонны. Она, как я вижу, плохой собеседник.

– Она, по крайней мере, молчит и не задает неудобных вопросов.

– О, – он приподнял бровь. – А я задаю неудобные вопросы?

– Вы только что спросили, почему я выгляжу страдающей. С незнакомым человеком так не делают.

– Мы перестанем быть незнакомыми, если вы скажете мне ваше имя и позволите пригласить вас на танец. Хотя бы чтобы отогнать от вас стаю пожилых дам, которые уже пятый минуту строят планы, как бы подойти и выяснить, кто вы и что забыли в доме Волконских.

Аннабель невольно обернулась. Действительно, несколько дам в бриллиантах наблюдали за ними через веера и бокалы.

– Аннабель, – выдохнула она.

– Аннабель, – повторил он, и в его устах имя зазвучало как музыка. – Прекрасное имя для прекрасной незнакомки. Танец, Аннабель?

Она хотела отказаться. Сказать, что не умеет. Но что-то в его взгляде, в этой тихой, уверенной настойчивости, заставило ее молча положить свою руку в его протянутую ладонь.

Его пальцы сомкнулись вокруг ее кисти. Тепло. Сухо. Уверенно. Он повел ее на паркет, и мир сузился до точки. До музыки, до его руки на ее талии, до серых глаз, которые уже не казались холодными. В них читался живой, пытливый ум.

– Вы не похожи на других гостей, Аннабель, – сказал он, легко ведя ее в вальсе. Она, к своему удивлению, не спотыкалась.

– А другие гости на что похожи? – спросила она.

– На фон. На часть интерьера. Вы же… вы живая. Вы здесь, но вас здесь нет. Вы думаете о чем-то своем. И это читается на вашем лице. Это редчайшее качество на подобных мероприятиях – иметь свое лицо и свои мысли.

Ей стало неловко от такой проницательности.

– Возможно, я просто плохо воспитана и не умею скрывать скуку.

– Скуку? – он улыбнулся, и это преобразило его лицо, сделав моложе и доступнее. – Значит, мы сошлись во мнении насчет этого бала. Он смертельно скучен.

– Тогда зачем вы его устраиваете?

– Традиция. Обязанность. Игра в цивилизованность. Иногда полезно наблюдать за стаей в естественной среде обитания.

Она рассмеялась. Коротко, искренне. Он наблюдал за ее смехом, и в его взгляде появилось что-то новое, теплое.

– Вот, – сказал он с удовлетворением. – Теперь вы выглядите так, как должны. Не экспонатом. А гостьей.

Танец закончился. Он не отпустил ее руку.

– Вам, наверное, душно. Позвольте предложить вам глоток свежего воздуха. Терраса здесь восхитительна в такую погоду.

Она знала, что должна сказать «нет». Найти Катю. Уйти. Но ее тянуло к нему с силой, которой она не понимала и не могла сопротивляться. Это была не просто физическая привлекательность. Это была жажда того самого «живого», которое он в ней увидел и которого, как она теперь понимала, так не хватало ему самому.

– Да, – прошептала она. – Душно.

Он провел ее через французские двери на широкую, залитую лунным светом террасу. Дождь прекратился. Воздух был влажным, холодным и пьянящим после духоты бального зала. Где-то вдали шумел лес, окружавший усадьбу.

Он стоял рядом, опершись на каменную балюстраду. Смокинг был снят, осталась только белая рубашка, под которой угадывались сильные плечи.

– Вы студентка? – спросил он, глядя в ночь.

– Экономист. Почти. Работаю парикмахером.

Он обернулся к ней.

– Необычное сочетание.

– Жизнь заставляет быть многогранной, – пожала плечами Аннабель.

– Расскажите, – попросил он. И это было не «расскажите мне о себе», а просто «расскажите». О чем угодно.

И она рассказывала. О задачах с производственными функциями, о капризных клиентках тети Марины, о том, как сложно выводить пятно от краски для волос с линолеума. Он слушал, не перебивая, иногда задавая точные, умные вопросы. Он смеялся над ее ироничными историями, и его смех был тихим, грудным, заразным.

Он говорил мало о себе. Только то, что управляет семейным бизнесом, что устал от предсказуемости всего, что книги в его библиотеке – его главные друзья. Между ними возникло странное поле доверия, как будто они знали друг друга давно и встретились после долгой разлуки.

– Знаете, Аннабель, – сказал он, поворачиваясь к ней. Луна освещала его профиль, делая его черты резче и прекраснее. – Я за всю ночь не видел ни одного по-настоящему искреннего лица. Кроме вашего.

Он сделал шаг ближе. Она не отступила.– Я ищу это всю жизнь, – прошептал он так тихо, что слова почти потонули в шуме леса. – Искренность. Настоящее.

Его рука коснулась ее щеки. Пальцы были теплыми, прикосновение – почти невесомым, исследующим. Она закрыла глаза. Все внутри нее кричало, что это ошибка, безумие, игра с огнем. Но она была так устала быть осторожной. Так хотела хоть на миг перестать быть Аннабель, которая все держит, все тянет, все боится.

– Леонид… – выдохнула она, но это было не сопротивление. Это было признание.

Его губы коснулись ее губ. Сначала несмело, вопросительно. Потом, когда она ответила, прильнув к нему всем телом, поцелуй стал глубже, жарче, требовательнее. В нем была не просто страсть. Была жажда. Жажда того самого «настоящего», о котором он говорил. Его руки обвили ее, прижали к себе так сильно, что кости затрещали. Она вцепилась в его рубашку, в шелковистые волосы на его затылке, тону в этом поцелуе, в этом запахе – дорогого мыла, свежего белья и чего-то неуловимого, чисто мужского, чистого него.

– Останься, – прошептал он, отрываясь от ее губ, но не отпуская. Его дыхание было горячим на ее коже. – Останься со мной. Хоть на эту ночь.

Она должна была сказать «нет». Но в его глазах она видела не похоть, а мольбу. Мольбу о спасении от того же одиночества в роскошной клетке, что и у нее, только в другом измерении.Она кивнула. Всего один раз. Этого было достаточно.

Он взял ее за руку и провел внутрь, но не в бальный зал, а в боковую дверь, скрытую портьерой. Они поднимались по узкой, винтовой лестнице, потом шли по длинному, тихому коридору, устланному мягким ковром. Здесь не было позолоты и лепнины. Были темные дубовые панели, полки с книгами, старинные карты в рамах.

Он открыл тяжелую дверь и ввел ее в комнату. Это была не спальня в классическом понимании. Это был кабинет-библиотека. Высокие потолки, стены до потолка заставленные книгами, огромный дубовый стол. И напротив камина, где потрескивали поленья, – широкий диван, застеленный темным пледом.

Он запер дверь. Теперь они были в ловушке. В ловушке этой комнаты, этого момента, этого безумного влечения.

Он подошел к ней, но не торопился. Он смотрел на нее, словно запоминая каждую деталь.

– Ты невероятно красива, – сказал он просто. – Не той красотой, что покупают в салонах. Твоей. Внутренней. Она светится сквозь кожу.

Он снова поцеловал ее. Медленно, сладко. Его пальцы нашли молнию на ее платье. Легкий шелест, и ткань соскользнула на пол, к их ногам. Она стояла перед ним в простом белье, купленном в сетевом магазине, и от стыда и волнения ее бросило в дрожь.

Но он не смеялся. Он смотрел на нее с благоговением, с каким смотрят на чудо.

– Совершенство, – прошептал он, опускаясь на колени прямо перед ней.

Его губы коснулись ее ключицы, потом медленно, с бесконечным терпением, поползли вниз, оставляя на коже горячие следы поцелуев. Он расстегнул лифчик, и его ладони, теплые и немного шершавые, прикоснулись к ее груди. Она вскрикнула от неожиданности и наслаждения, впиваясь пальцами в его плечи.

Он был нежен, до болезненности внимателен. Каждое прикосновение, каждый поцелуй был вопросом и утверждением одновременно. Он как будто читал ее тело, как книгу, и восхищался каждой строкой. Когда он добрался до самого сокровенного, сняв последнюю преграду, она уже была на грани, дрожа от желания и чего-то большего – от чувства, что ее видят. По-настоящему видят.

Он поднял ее на руки (она была легкой, как пушинка) и перенес на диван, на мягкий плед. В свете огня его кожа отливала золотом. Он был прекрасен, как древнее изваяние – мощный, сильный, идеальный. Он склонился над ней, поддерживая себя на локтях, чтобы не раздавить.

– Ты готова? – спросил он, и в его голосе была хрипота от сдерживаемой страсти.

Она не могла говорить. Она лишь обвила его шею руками и притянула к себе, к своим губам, в ответ.

Он вошел в нее медленно, давая привыкнуть. Боль была короткой, острой и тут же растворилась в волнах нарастающего удовольствия. Он замер, глядя ей в глаза. И в его серых, обычно таких непроницаемых глазах, она увидела бурю. Изумление, восторг, благодарность. Будто он нашел не просто женщину, а потерянную часть самого себя.

– Аннабель… – прошептал он ее имя, как молитву, и начал двигаться.

Это был не секс отчаяния или похоти. Это был танец. Медленный, глубокий, бесконечно сладостный. Каждое движение было продуманным и в то же время стихийным. Он искал ее ритм, ловил ее дыхание, отвечал на каждое ее движение. Он целовал ее губы, шею, плечи, шептал что-то на ухо – бессвязные, ласковые слова, от которых по коже бежали мурашки.

Она отдавалась полностью, без остатка. Впервые в жизни она не думала ни о чем. Ни о долгах, ни о Кате, ни о завтрашней лекции. Было только Здесь и Сейчас. Тепло камина на коже. Вес его тела. Взгляд, прикованный к ее лицу. Нарастающее, неудержимое напряжение в низу живота.

Она пришла первой, тихо, с глухим стоном, впившись ногтями ему в спину. Ее оргазм вырвал у него низкий, сдавленный крик, и он, сделав еще несколько резких толчков, накрыл ее волной собственного наслаждения, прижавшись лбом к ее плечу.

Они лежали, сплетенные, дыша в унисон. Его сердце билось у ее уха ровно и сильно. Его рука лежала на ее животе, большой палец водил по коже маленькими кругами.

Он не спрашивал ее, хорошо ли ей. Он знал. Она знала, что ему – тоже.

Он накрыл их обоих тяжелым пледом, притянул ее к себе так, чтобы ее спина прижалась к его груди, и обнял. Его дыхание стало ровным и глубоким.

Аннабель лежала с открытыми глазами, глядя на тлеющие угли в камине. Блаженство медленно отступало, и на его место начинала заползать знакомая, холодная паника. Что она наделала? Кто он? Что он подумает о ней утром? Где Катя?

Осторожно, сантиметр за сантиметром, она выбралась из-под его расслабленной руки. Он что-то пробормотал во сне и потянулся к ней, но не проснулся.

Она на цыпочках собрала свои вещи. Надела платье. На полу рядом с диваном лежал его смокинг. Она не удержалась, подняла его и накинула на голые плечи. Ткань была мягкой, тяжелой, и все еще хранила его тепло и запах.

Она подошла к двери, обернулась. Он спал, повернувшись к огню. Лицо в расслаблении казалось моложе, беззащитнее. Почти мальчишеским.

«Прощай, Леонид», – мысленно прошептала она и выскользнула в коридор, тихо прикрыв дверь.

Она бежала по темным коридорам, спускалась по служебной лестнице, ее сердце колотилось не от бега, а от ужаса и боли. Она нашла гардеробную. Леры там уже не было. Кати – тоже. На полу валялись их черные фартуки.

Аннабель скинула пиджак, сунула лицо в его складки, вдохнула в последний раз, и аккуратно, почти с благоговением, положила его на стул, среди других забытых вещей.

Потом вышла в ночь. К пустой дороге. К своей жизни. К реальности, которая теперь казалась еще более серой и убогой после вспышки того бархатного, шампанского света.

Она не оглядывалась. Если бы оглянулась, то увидела бы в одном из высоких окон усадьбы темный силуэт. Он стоял и смотрел ей вслед, сжав кулаки так, что костяшки побелели. Он не кричал, не звал. Он просто смотрел, пока ее фигурка не растворилась в предрассветном тумане.

Охота, которую он не планировал, только что началась. И закончить ее он собирался только одним способом.

Глава 2 Наслоения реальности

Шесть лет –