Разговорчики

Василиса Гринфилд

Разговорчики

Разговорчики (Фиолетовый кобальт)

«… и если вначале, Оленька, присутствие Николая Петровича в нашем доме, казалось мне лишним и неуместным, то теперь, я испытываю к нему совершенно иные чувства. Да-да, Оленька, совершенно иные!

Прежде я принимал его за фата, несерьезного, никчемного человека, манкирующего государственной службой, не желающего приносить пользу обществу. Однако, наблюдая за Вами и за альтерациями, случившимися в нашем доме, я чувствую, что был несправедлив.

Милая Оленька, вырвав Вас из привычного мира, и привезя сюда, в имение, в деревню, я ни минуты не задумывался о том, что Вам может быть здесь скушно или тягостно — я привык к неспешному течению времени, к покою и разумной размеренности. Мне казалось, что и Вы приняли эту жизнь и она вполне Вам по нраву.

Как же Вы переменились, душа моя. Разительно! Я снова увидел ту весёлую порывистость, импульсивность, ту детскую беззаботность, что когда-то пленила меня. Эти вечерние чтения у нас на веранде, прогулки, пленэры, рассуждения об искусстве, люди, вдруг заполнившие комнаты – поэты, музыканты, художники, театралы и прочая публика из местных, появившаяся вместе с Николаем Петровичем – они вновь разожгли в Вас огонь. Я и забыл, как Вы умеете смеяться, как шутите, как очаровательно аккомпанируете на рояле.

Возможно, Вас удивила моя вчерашняя несдержанность, и торопливость, с которой я увлек Вас подальше от гостей, в глубину сада. Но поверьте, я ничего не мог с собой поделать. Ничего-с! И даже сейчас, сидя в кабинете земской управы, я думаю о Вас и о ярком, шалфеевом мазке краски, скрытым легкими прядями волос. Оленька, клянусь, я не видел ничего прекраснее этого росчерка на Вашей щеке…»

***

«… вскрикнул. Глупое сочетание, но право, я не могу подобрать другого. Так, верно, кричит лис, попавший в капкан. Судорожно. Нервно. Стараясь не выдать себя голосом.

— Что это у Вас, вот тут, на щеке? – дрожа всем телом, спросил он. — Извольте объясниться!

Я подумала, что виной тому неосторожность и кто-то, видел нас сегодня в роще, но потом Осип Михайлович прижал меня к яблоне и трясущимися руками отвел волосы от лица.

— Где? О чем Вы? Не понимаю… – отвечала я

— Вот здесь, Оленька, туточки-с. Мне кажется, это краска. Да! Точно, краска, никакого сомнения!

Его пальцы прошлись по щеке вверх и вниз, будто Осип Михайлович, хотел размазать её, втереть в кожу. Я раньше не замечала, что подушечки на пальцах у него тёплые и чуть влажные, как садовые слизни.

— Это фиолетовый кобальт, Осип Михайлович. Мы с Николаем Петровичем писали шалфей. Помните поляну вдоль леса? Вон там…

— Шалфей значит? И как?

— Почти кончили.

— И хорошо. И замечательно, Олечка.

Осип Михайлович всё что-то бормотал, и водил по моей щеке, целовал шею, а я думала о Вас. Всё о Вас. И Ваших пальцах, перепачканных в фиолетовом кобальте».

***

«И Вам доброго времени суток, милый мой Сереженька! Хочу ещё раз поблагодарить Вас за то, что похлопотали о моём устройстве: хозяин – настоящий филин — мне не докучал, флигель отвели прекрасный, а публика, хоть и провинциальна донельзя, зато отзывчива. Принимали меня радушно, душевно, можно сказать. А виды! Что здесь за виды! Чистый восторг.

Но пора и честь знать, не то заскучаю. В ближайшее время соберу чемоданы и в Москву! В Москву! К выставкам, к званным обедам, к газетам и прочей шелухе, которой мне так уже (чрезвычайно!) не хватает.

А ты дорогой друг, будь ласков, загляни в художественную лавку на Кузнецком Мосту, купи холста хорошего, да краски полфунта – фиолетовый кобальт. Понимаешь, закончился, зараза…»

1912 год

Разговорчики (Жизнь)

— … а потом всё вдруг - бац! – и кончилось. Я не знал, что делать, просто места себе не находил. Нервы расстроились ужасно! Ужасно! Я, то хотел застрелиться, то принимался строить невообразимые прожекты. Представлял, как пересекаю Атлантику на какой-нибудь утлой лодчёнке или поднимаюсь на самую неприступную в мире вершину, а может напишу роман. Вот тогда-то она узнает мне цену, поймёт кого потеряла! Всё думал только про неё и только о ней. Жизни без неё не мыслил…Бывал во всех местах, где она могла появиться. Засыпал её письмами и цветами, караулил у подъезда.

Мой собеседник замолчал, достал из кармана пиджака портсигар, звонко щелкнул крышкой и достал сигарету. На балконе было удивительно тихо. Только бабочки бились о стекло подвешенного на перилах фонаря, да далеко-далеко, там, за полем и рощей, густо и протяжно сообщал о своем прибытии на станцию поезд.

— И что потом? — спросил я.

— А представляете, ничего! Проснулся однажды и чувствую — не болит, грудь не давит и дышать будто легче. Попустило, значит. Я снова стал много работать, завёл себе практику. Женился. Сын-гимназист. Живу вот.

Он чиркнул спичкой, поднес её к сигарете и прикурил. На мгновение неяркое пламя озарило его худое, вытянутое лицо — желтое, скучное и строгое. Даже в голове не укладывалось, что такой человек мог чувствовать то, о чём говорил. Испытывать что-то яркое, сильное, волнующее.

— Да-а-а. Живу и живу, — он глубоко затянулся, откинулся на спинку кресла и больше за весь вечер не произнёс ни слова.

1914 год

Разговорчики (В поезде)

Я столкнулся с Грачёвым на перроне. Оказалось, он едет в том же поезде, только через купе от меня. Едет в Сибирь по долгу службы. Месяца на два или три.

Я тотчас пригласил его к себе. В студенчестве мы с Грачёвым приятельствовали, да и после некоторое время поддерживали знакомство. Он, приезжая в Москву, останавливался у меня, а я бывая в Петербурге, непременно заглядывал к нему в квартиру на Лиговской. Некоторое время мы обсуждали продвижение по службе, ругали правительство и начальников, вспоминали старых знакомых.

Наконец, я спросил.

— Скажи, а что Сашенька?

— Сашенька? — удивился Грачёв.

— Вот чудак человек! Сашенька Ракитина. Ну? Ну! Ты ещё ухаживал за ней. И даже жениться хотел. Точно помню! Я завидовал немного тогда: красавица, из хорошей семьи, а обратила внимание на такого оболтуса! И что в тебе нашла? До сих пор не понимаю! Нос — длинный, волос — черный, сам — смурый. Вылитый грач, ей-ей!

Он кивнул, соглашаясь.

— Мне и самому это было удивительно. Я и она — парадокс! Но ничего из нашего увлечения, мой друг, не вышло...

— Как так?

— А вот так! И виной всему случай. Преглупый. Сейчас я бы и значения ему не придал, но в пору юности...

— Знаю-знаю! Тонкая душевная организация.

— Именно! Но история и правда занятная.

— Так рассказывай, Грачёв, не томи!

— Случилось это вначале зимы. Я вышел из кондитерской — покупал Саше её любимый шоколад. Только сделал шаг на мостовую, как какой-то расхристанный мужчина налетел на меня. Коробка с конфетами, естественно, в грязь. Картон разом промок, бант розовый (до сих пор помню!) съехал, а на крышке красовались из мокрого снега. Как теперь идти к Сашеньке? Ведь я обещал, что непременно, непременно принесу!

Вернуться в кондитерскую и купить новую коробку конфет я не мог, потому что уже потратил все сэкономленные на обедах деньги. Злые слезы жгли глаза, и мне едва хватало сил, чтобы не разреветься, глупо и пошло, как безусый гимназист.

— Да чтоб Вас! Неужто нельзя смотреть под ноги! — воскликнул я в сердцах. —Гляньте, что Вы натворили!

Расхристанный мужчина, остановился и споро обернулся ко мне. На его взволнованном лице читалось удивление.

— Вы это мне, сударь?

— А кому ж ещё? Надо ж быть таким неуклюжим!

Я наклонился, чтобы поднять с земли коробку, но мужчина меня опередил.

— Что ж! Простите великодушно если ненароком Вас зацепил... Пребывал в сильнейшем расстройстве.

Теперь я смог как следует рассмотреть его. Высокий. Выше меня на целую голову. Темные волосы непокрыты и в ужасном беспорядке. Щеки горят, а лицо наоборот, бледное, почти белое. Одет небрежно, будто второпях, но дорого. Серое пальто с бобровым воротником и под пальто серый же, шерстяной костюм. Во всем его облике, в каждом движении, слове, взгляде, чувствовалось напряжение. Он был как натянутая струна. Чуть поверни колок — порвётся!

Он принялся рукавом пальто смахивать с крышки серые кляксы, но сделал только хуже. Грязь размазалась, и теперь коробка выглядела так, будто ее специально окунули в лужу.

— Ах, простите! Какой конфуз! Вы верно купили в подарок? — спросил мужчина. Слова вылетали из его рта скороговоркой, цепляясь друг за друга.

— Да, — ответил я.

— И кому?

— Невесте.

Мужчина всплеснул руками и сделав шаг вперёд, положил руки мне на плечи. Он склонился ко мне и сбивчиво, лихорадочно зашептал.

— А ведь это знак! Точно знак! Никогда не женитесь, друг мой! Это сейчас Вы витаете в облаках, а потом станет скучно, мелко. Тьфу! Поверьте! — его лицо приблизилось ко мне настолько, что я мог взглянуть в его блестящие, влажные глаза. Они показались мне абсолютно пустыми. — Я вот сегодня говорю ей: "Мне нынче сам Плевако, Федор Никифорович руку жал. Сказал, что я блестяще провел защиту. Блестяще!" А она: "Котлетки-то рыбные подавать? Стынут." Каково, а? Котлетки!

Он сунул мне в руки размокшую коробку и махнул рукой проезжающему мимо извозчику.

— Давай к Кюба,— и взобравшись на подножку крикнул уже мне. — Попомните! Котлетки!

Я вернулся домой в полном смятении. О том, чтобы пойти к Сашеньке нечего было и думать: когда я открыл коробку, оказалось, что конфеты промокли и слиплись. Я съел их все, запивая горячим чаем и всё думая о странном незнакомце.

"Глупость какая! Расскажу завтра Сашеньке. Вот смеху-то будет."

Но я не пошёл к Ракитиным ни завтра, ни через неделю, ни через месяц. Постоянно возникали какие-то срочные дела или непредвиденные обстоятельства. А потом я вовсе уехал к дяде в Архангельск. Больше я Сашеньку не видел. Да оно и к лучшему... Чем я мог оправдаться? Котлетами?

Грачёв передёрнул плечами, откинулся на спинку дивана и прикрыл глаза.

— И ты так и не женился? — спросил я

— Нет.

Мы немного помолчали. Потом Грачёв сказал.

— Шоколад с тех пор не люблю. И чай горячий.

И добавил то ли горько, то ли язвительно.

— Я слышал, что на судьбу человека влияют звёзды или планеты. Но чтоб котлеты, да ещё рыбные... Э-э-эх...

— Да-а-а...— протянул я. Больше ничего мне в голову не пришло.

Поезд Петербург— Владивосток

1916 год

Разговорчики (В окопе)

— Слаще бабы на сенокосе ничего нет. Она косой до полудня намашется, на солнце спечётся — тут и бери её, пока в теньке отдыхает. Летом бабы горячие, будто печки, духовитые. Навалишься на неё…

— Тьфу, на тебя, Прошка! И на баб твоих! Что за язык-то поганый, ровно метла! Метёшь и метёшь безо всякого соображения. Тут, вона, его благородие сидит. Ему твои рассуждения без надобности…

— А ты мне рот не затыкай! Я на войне поболее тебя буду, и так скажу – разговоры про баб они самые важные. Про што ишшо балакать? Про немца? Про атаки их газовые? Про вшей, аль дзентярию? Этого у нас и так по-горлышко, в достатке, аж блевать хочется. А вот когда про баб говоришь – нет. Потому что бабы – они для лучшего человечьго устройства сделаны. Без них никак. Правильно я говорю, ваш благородие?

— Правильно, Прохор, правильно. Без женщин нам и правда худо.

— Вот! А то всё: «Прошка, Прошка!» Поди и думаете о них, о бабах, значиться, да?

— Прошка!

— Чаво орёшь? Пусть его благородие-то ответит.

— Отвечу. Отчего не думать? Думаю. Иногда так задумаешься, что и забудешь, где ты, пока немец не пальнет. Тогда встрепенёшься, и опять живёшь этой страшной жизнью. До следующей думки.

— Ага… А вы как про баб думаете? Как я, предметно или по-своему, по-благородному?

— Прошка!

— Так антересно, щупает он бабу в мыслях или нет!

— По-разному, Прохор, по-разному. Бывает и щупаю. Но чаще вспоминаю, как обнимал жену перед отъездом. Уже темно и спать пора, потому что утром поезд, а мы не заходим в дом, стоим на крыльце. Она, маленькая смешная, растерянная, совсем девчонка, уткнулась лицом мне в грудь и говорит все одно: «Ты только береги себя, хорошо? Для меня и для Ванечки». Я киваю и тоже говорю: «Хорошо, хорошо. Непременно». А сам думаю: "Как же беречь? Вот глупая." Волосы у неё пахнут чем-то дымным, навроде полыни и я бы отдал все на свете, чтобы просто стоять и не отпускать её.

— Ишь ты, как завернул, етить твою…

— Прошка!

— Чаво? Красиво, говорю…

(1916 год)

Разговорчики (Милый Петя)

Петербург ноябрь 1917 г.

«Здравствуйте, Пётр Алексеевич. Вчера Стеша сказала мне, что столкнулась с Вами нос к носу, но Вы её не узнали. Я спросила, не обозналась ли она, но Стеша твёрдо стояла на том, что это были Вы.

«Да чтоб провалится мне на этом месте! Ей-ей! Уж Петрушу-то я завсегда узнаю. И нос его и уши! И шрам над губой — вот туточки! — где его жеребёнок лягнул! Нешто такое можно спутать?».

Я всё расспрашивала про Вас, но она толком ничего не могла объяснить. Только, что на Вас было кожаное пальто, и что Вы похудели и стали длинным, как оглобля. Чур, только не сердитесь! Это её слова, не мои!

Как сейчас сыро, слякотно и промозгло, правда? Стоит выйти на улицу и ботинки промокают разом, так что приходится ставить их сушить возле печки. Печка-печка — наша спасительница. Мы уже не топим в дальних комнатах, только в гостиной и на кухне – дрова дороги, их очень трудно достать. А в каком виде я ложусь спать – Петр Алексеевич, Вы бы лопнули от смеха если б увидали! Поверх домашнего платья надеваю связанную Стешей кофту (вяжет Стеша дурно, зато с превеликим удовольствием) волосы повязываю шарфом, в ноги кладу грелку. И всё равно утром чаще всего просыпаюсь от холода. Лиза, стаскивает с меня одеяло и заворачивается в него будто кутёнок. Мы спим пока вместе – для тепла.

Знаете, я часто вспоминаю и Дачу, и Лето. Ох, весело было нам катить на велосипедах через лес и распугивать клаксоном сидящих в кустах дроздов!

А купанья? Чай с малиной по вечерам и игра в шарады? Как мил был Рара, когда верхом на палке, закутавшийся в мамину шаль, изображал странствующего рыцаря. Мы так смеялись тогда! Смеялись все, кроме Вас.

Вы были тогда необычайно серьёзны, Пётр Алексеевич: ухаживали за Лёлей, моей кузиной и немного за mama. Mama называла Вас не иначе, как «милый Петя», и вслед за ней, мы тоже стали так называть Вас. Я ведь ужасно влюбилась в Вас в то последнее Лето. Да, да не удивляйтесь! Все наши случайные встречи были вовсе не случайны… И я до сих пор храню в сердце и Ваше крепкое, дружеское пожатие, когда мы прощались на станции, и Вашу смешную косоворотку, шитую крестом по вороту, и улыбку, такую добрую и немного растерянную.

Милый Пётр Алексеевич, надеюсь у Вас всё благополучно. Если будет минутка, навестите нас. Будем несказанно рады.

Пребывающая к Вам в неизменном расположении Вера Сотникова».

Петербург январь 1918 г.

«Милый Пётр Алексеевич, уже минула середина января, и я вновь пишу Вам. Пишу на старый адрес (а может, Вы давно уже оттуда съехали?), даже не получив ответа. Что ж! Всё равно писать мне больше некому. Общих знакомцев в городе не осталось — разъехались. Боятся немцев, боятся красных, боятся белых… Одним словом, боятся всего и вся. Я тоже боюсь, но papa пропадает в больнице, а куда мы без него?

Последними уехали Латыповы, звали нас собой. Предлагали как-нибудь уж добраться до Пскова, пока он оккупирован немцами, а там решать куда двигаться дальше. Papa отказался. Сказал, что не может оставить всех на произвол судьбы. Mama плакала, а он кричал, что оперировать кроме него некому. Потом сел рядом с ней на диван, гладил по волосам и приговаривал: «Ну, будет, будет!».

Мы с mama, Лизой и Стешей почти весь январь сидим дома — снаружи зверский холод и ветер. Улицы почти не убирают, а там, где хоть немного чистят, сугробы накиданы аж до фонарных столбов. Реки и каналы загрязнены чрезвычайно — суда ходят только по основному руслу Невы. Но что я Вам говорю? Вы и сами знаете…

Третьего дня мы с mama ехали в трамвае. На остановке в трамвай вошел офицер. Совсем молоденький, в тоненькой шинели, с пустым рукавом вместо левой руки. На правой руке не было перчатки и она от мороза стала красная, будто её окунули в кипяток. Я обратила внимание, что держался офицер чрезвычайно прямо. Это даже показалось мне немного болезненным. Он прошел в середину вагона и громко, ясно произнёс: «Простите, мне нечем заплатить за проезд!». И замер, застыл в прямой обречённости, глядя куда-то поверх голов. Никто ничего ему не сказал.

Я пребываю сейчас в необычайном волнении и тревоге. По вечерам я часто плачу, забившись под одеяло. Тихо. Чтобы не расстраивать ни maman, ни papa, ни Лизу. Я не знаю, что принесёт нам завтрашний день, но боюсь, что лучше уже не будет. Всё катиться в какую-то чёрную пропасть, а мы катимся вниз и цепляемся за что можно.

Милый Петр Алексеевич, жаль, что я не могу сейчас увидеть Вас. Если бы представилась такая возможность, я бы обхватила Вас руками крепко-крепко. И никуда бы не отпустила.»

Петербург февраль 1918

«Знаете, в том, что Вы не отвечаете мне, есть и хорошая сторона. Пусть! Зато я теперь могу обращаться к Вам, так, как мне захочется. Вы ведь всё равно этого не прочтёте! Поэтому никаких больше Петров Алексеевичей, я буду звать Вас как раньше: «Милый Петя».

Днём я вместе со Стешей ходила на рынок. Если есть деньги, можно купить, что угодно. И платья, и хлеба, и мяса, и рыбы. Я видела, что продают даже котов, представляете? По три рубля. Стеша сказала, что теперь из котов и собак варят суп, но я ей не поверила. Надо же выдумать такое! Вечно Стеша, простая душа, слушает всякие байки.

Зато в доме, Стеша первая помощница: научилась печь лепешки из картофельных очисток и всегда знает, где можно достать хлеба. Правда в этом хлебе больше опилок, чем муки, но другого-то нет.

Помните кондитерскую Бормана на Невском? Чего там только не было! Конфеты, печенье, вафли и бисквиты! Мы подолгу разглядывали жестяные коробочки и обтянутые бархатом бонбоньерки. А запах? Умопомрачительный! Представьте себе, милый Петя, сейчас я сижу у печки, промокшая и дрожащая, и улыбаясь во весь рот пишу очередное письмо. Я даже чувствую вкус шоколада во рту! Мечты, мечты!

Сейчас к нам приходила Александра Ильинична, с третьего этажа. Их выселяют. Приказано съехать к утру. Александра Ильинична громко ругалась на власти (Gens sales! Свиньи! Свиньи!) и просила разрешения у mama, оставить часть вещей. Mama сказала, что они могут разместить вещи в кабинете – всё равно им пока никто не пользуется. Mama попросила у Александры Ильиничны лишние матрасы или одеяла, потому что Лиза кашляет и кашляет, но она оставила нам только хрусталь, фикус и стопки книг. Я смотрела из окна, как две груженые телеги медленно выползают со двора. С первой на землю упала подушка, а вторая телега проехалась по ней, вминая в кашу из грязи и снега. Фикус Стеша на следующий день снесла на улицу. Mama сделала вид, что не заметила.

Мне действительно страшно, Петя. Город, знакомый с детства, разительно переменился. Иногда мне кажется, что в нём остались одни рабочие да солдаты. Фабрики и заводы закрыты, и они толпами ходят по улицам (Кто в чём! в тулупах, шинелях, кожаных куртках, пальто с чужого плеча), не зная, чем заняться или пытаясь найти пропитание. У всех в руках какое-нибудь оружие. Дубинка, винтовка, пистолет.

Я вот почему-то очень боюсь пистолетов. Бр-р-р. До дрожи. На площадях митинги. Там кричат и размахивают флагами – красными, белыми, черными. Говорят, о мире с Германией и о войне с Францией… Говорят, что всех, кто не верит в революцию надо расстрелять… Говорят-говорят-говорят! Я ничего не понимаю. Ничего! Боже, что же с нами происходит?

Милый Петя, я всё равно буду писать Вам. В никуда. Без надежды. Потому что Вы, пожалуй, единственный человек, который придает хоть какой-то смысл моей теперешней жизни. Любящая Вас Вера».

Петербург март 1918.

«Милый Петя, пишу Вам скомкано и нервно. Рара забрали. Теперь в любую минуту могут прийти за нами. Говорят, он где-то участвовал. Состоял в какой-то организации.

Заговор? Не могу поверить! Нет. Он бы никогда не пошёл на такое!

Mama плачет. Стешу и Лизу заперли на кухне. Стеша стучит в дверь и голосит: «Откройте! Откройте, Христа ради!». Бедные, бедные, родные мои.

Надо собрать всё мужество. Я буду держаться. Не задрожу. Не испугаюсь. По крайней мере не подам виду. Только вытру щёки. Не хочу, чтобы они видели, что ...

Постой. Стучат. Отво…».

***

Семёныч грохает на стол закипевший чайник. Достаёт с полки эмалированные кружки и сухари. На этаже в Управлении кроме него и начальника — никого.

— Вы сегодня как не родной, Пётр Алексеич. Вроде и сидим за одним столом, а выходит порознь.

— Эх, прав ты, Семёныч, брат-человек. Прав. Щемит на сердце и не отпускает. Глупость, конечно, но поделать ничего не могу. Всё вспоминаю, что было раньше: и гимназию, и лето, и лодки на реке, и раков, и удочки. И девочку, которая была в меня влюблена. Смешная такая, с длинными косицами.

— А что ж потом стало?

— Стала, Семёныч, война и революция. Им наплевать на мальчиков и на девочек с косицами, но всё же жаль…

— Чего жаль то?

— La perte de la belle innocence.