Василий Песков.

Полное собрание сочинений. Том 2. С Юрием Гагариным



скачать книгу бесплатно

Приокское волокно

Эту заметку я пишу в цехе, при свете электросварки. В цехе, где пахнет свежей штукатуркой, свежей краской, горячим маслом. В цехе, где пулеметом рвет воздух пневматический молот, где темными китами стоят машины, где будут делать тонкое, как паутина, волокно.

Белые, розовые, голубые комочки волокон подарил мне главный инженер. Волокна сделаны не здесь. Их привезли, чтобы показать: вот за что воюем. Белые, розовые, голубые комочки паутины доставали из карманов каменщики, бетонщики, монтажники, когда я расспрашивал о заводе.

Если тянуть и крутить паутинку, она потянет за собой другую, третью… Прочная серебристая нитка вьется из паутинок. Поговорите с хлопцами, и вы узнаете историю, о которой надо бы написать стихи. Главный инженер так и сказал: «Жаль, что не пишете. О наших ребятах надо бы…»

Все начиналось, как на целине. Палатки, походные кухни, вода в раскаленных от солнца бочках. Первый кол, первый камень. Два лета назад росла тут крапива. Сейчас – город корпусов, баки, трубы, вышки! Заглянуть под землю – и там не меньше железа и камня, бетона и труб. Сотни километров хитро сплетенных труб будут гнать под землей воду, пар, кислоту, сжатый воздух, отбросы. Будут стучать и дышать паром сотни китов-аппаратов. По последнему инженерному слову задуман завод. За два года две тысячи пар молодых рук подняли завод над землей.

Может быть, это руки чародеев-мастеров, за плечами у которых десяток строек? Есть и такие. Это – командиры. Армия же пришла со школьной парты из рязанских сел, с задумчивой Оки. Приходили в одиночку и целыми классами. Двадцать восемь друзей из Сараевского района справляли выпускной вечер на стройке. Все двадцать восемь и поныне не расстались. Опытные монтажники, штукатуры, бетонщики. Светлана Колотилина, Аня Левина, Тоня Проходцева, двадцать пять других. Их знают, о них говорят, их портреты – на почетном месте…

Рядом с тяжелым слесарным столиком, на котором я пишу заметку, работает монтажник Валентин Бойцов.

– Небось пять строек объехал? – спросил я, наблюдая за ювелирной работой.

– Нет! Явился бухгалтером. Поглядел, как с железом воюют, плюнул на дебет-кредит: «Умру, а буду монтажником». Не умер вот…

Две тысячи новичков пришли на стройку, две тысячи стали мастерами. Недосыпали ночей, не расставались с книжками, не уставали расспрашивать и только иногда признавались: «Сложная штука химия».

Недосыпала ночей бригада бетонщика Анатолия Соловьева, когда нужен был строительный фронт монтажникам. В лютые морозы, когда вороны залетали от ветра под крыши цехов, на стометровый каркас трубы поднимались монтажники Корябин, Трушков, Севостьянов. С вышки падали горячие звезды электросварки.

«На год раньше срока!» Лозунг родился, когда клались первые кирпичи корпусов. Это был встречный план строителей. Смелый, даже дерзкий план. «Сделаем!» – сказал комсомольский штаб стройки. За ним было последнее слово, потому что не одни рязанцы решали дело. В разных уголках страны готовилось для завода оборудование.

Как получить его раньше срока?

О комсомольской солидарности еще не написано песен. А какие слова нашлись бы! В Ленинграде, Владимире, Челябинске, Белгороде услышали рязанцев. Из десятка городов пришли комсомольские телеграммы: «Сделаем раньше срока!»

Конечно же, нелегко сделать раньше срока. У каждого завода свой план, свой график. На час позже приходили комсомольцы домой, просили, требовали. Больше всех, конечно, досталось самому рязанскому штабу. «Командующий» Василий Фофанов ездил ходоком на заводы, бывал в совнархозах… Вовремя, к новому сроку, пришли аппараты из Ленинграда, цемент – из Белгорода, бульдозеры – из Челябинска, вибраторы из Москвы…

На год раньше срока становится на старт завод большой химии. Закончено строительство, идет к концу монтаж механизмов. Завод похож сейчас на большой оркестр перед началом концерта. Еще нестройно звучат инструменты, пробуют голоса скрипки, но зал наполняется людьми, и капельмейстер торопит оркестрантов. Как большой оркестр, слаженно и гармонично должен работать большой завод. Тончайшие химические процессы будут идти на земле и под землей, в огромных баках и аппаратах. В первый цех поступят грубые листы целлюлозы, извлеченные из бревен, в другом конце завода через золотое, платиновое или танталовое ситечко будет процеживаться тончайшая паутина волокон, тех самых волокон, что носили два года в замасленной спецовке монтажники, бетонщики, штукатуры.

Одним из самых крупных производителей искусственного волокна будет завод, выросший на Оке. Часть своей продукции даст он текстильным фабрикам. Уже приехали на завод те, кому управлять машинами. У них праздник будет в мае, когда после настройки, наладки завода пойдет волокно.

Рязанская область. 11 марта 1960 г.
Зимние квартиранты

В конце августа, когда потянулись к югу птичьи стаи, в открытую форточку нового дома в Москве залетели две странные птицы. Утром для них открыли окно – переночевали, теперь летите! Но птицам, видно, понравился большой пятиэтажный дом в Кожуховском переулке. Вечером в форточке опять раздалось хлопанье крыльев, и гости появились снова. А утром они неожиданно начали таскать в комнату прутики и травинки.

– Эге, да они зимовать собираются, и не как-нибудь, а в «своем доме», – сказал Иван Михайлович Молодкин и велел дочери принести в комнату «строительного материала».

Две лесные горлицы, отбившиеся, видно, от стаи, не теряли времени даром. Через несколько дней на старых часах появилось гнездо. И горлинки, совсем как весной, начали петь любовные серенады. Только стукнут часы семь раз, только засинеет окно после ночи, а в комнате уже начинается: «Тур! Тур!»

На дворе дожди, первый снег повалил, а в квартире весна – в гнезде над часами появились два маленьких яичка.

Однажды утром яйца треснули, и из гнезда выглянули два беспомощных розовых существа.

Росли птенцы быстро. Но один заболел какой-то детской болезнью и протянул лапки. Вся забота родителей доставалась теперь одному.

В один прекрасный день птенец почувствовал себя взрослым. Он выбрался на край гнезда и после некоторого раздумья совершил первый беспосадочный перелет: часы – спинка кровати. Потом он отважился слетать «на край света» – на спинку стула. Удачи окрыляют. Отвернулись как-то родители, и птенец пустился в «межпланетный рейс»: пырь в форточку – и был таков.

На дворе было тепло в этот день. Иван Михайлович и Галя долго искали безумца. Вывесили даже объявление в подъезде: «Кто увидит горлинку (далее следовали приметы), просьба доставить в квартиру № 16».



Осиротели родители. Но скоро в гнезде над часами опять появились два птенца. Эти оба не перенесли болезни…

Однажды Галя заметила, как старые горлинки жадно клевали столетник. «Может, витамины нужны птенцам?» – Иван Михайлович принес листики петрушки. Горлинки с жадностью набросились на зеленое крошево. Соком петрушки спрыснули пшенную кашицу, перетерли ее и дали птенцам… Одного удалось спасти от странной болезни. Он вырос и теперь совершает регулярные рейсы по комнате наравне с родителями. А родители решили продолжить птичий род.

Для этих новорожденных Галя сразу организовала «спецпитание». Три раза в день в широкие клювы вкладывалась кашица с соком петрушки и рыбьим жиром. Эксперимент удался. Птенцы выросли крепкими. Сейчас в квартире Молодкиных уже тесно от пяти зимних квартирантов – летают вовсю. Лесные обитатели, которым в зимнее время положено быть в теплых краях, благополучно перезимовали в Кожуховском переулке Москвы.

Фото автора. 16 марта 1960 г.
Баллада о топоре

Я с любопытством оглядел топор.

– При Петре ковался?

Старик уловил недоверие. Он взял топор, вытер рубахой ржавые пятна.

– В музей сдавать не собираюсь… А вам не грех поспрошать людей, что за село наше такое… Лодка-то хороша в ходу?

Я похвалил лодку.

– То-то же, – сказал старик. – Полюбопытствуй насчет села… Ну пошли, Витек!

Старик смахнул щепки со штанов, соскреб ногтем лепешки ила. Белоголовый мальчишка спрятал в осоку весло, как заправский плотник, кинул топор на руку. Оставляя следы босых ног на песке, дед и внук пошли берегом в село…

Припоминаю сейчас все подробности этой июньской встречи. Помню утро, тихое и ласковое. На «окуневом месте» с дуба падали капли ночного дождя. От травы – пар. Весь луг у воды дымился теплым сырым туманом. Лучшей «зари» удильщик не пожелает. Клева, однако, не было. Я сменил десяток «верных мест» – хоть бы что!

– Как отрубило, – сказал мой сосед Федор-горбун и захлопал веслами к дому.

Горбун в этих местах почитается рыбным профессором. Уж если у него «отрубило»… Я смотал удочки и приготовился поднять со дна камень, служивший якорем.

– Уры-ык!..


– Если уж делать лодку, то чтоб лебедем шла.


Едва не задев удилище, над водой пронеслась большая серая птица.

Я давно знал: в лозняке за Кривошейкой есть у цапли гнездо. Иногда удавалось видеть, как голенастая птица караулит лягушек.

Кто-то потревожил цаплю. Она жалобно кричала и делала круги над мысом. Появились вороны, березовые ласточки, воробьи. Они комьями кидались сверху на серую неповоротливую птицу. Неистовый гвалт стоял у речки. Цапля по-прежнему делала круги…

– Кто тут? – окликнул я, раздвигая осоку.

На траве сидел безбородый старик в красной полинявшей рубахе, в старой, с поломанным козырьком кепке. Тут же, на поляне, сидели два косаря, сыновья деда.

– Аль самому лезть? – сказал старик с укоризной и поглядел на сыновей. – Михаил!..

Младший зашвырнул в реку цигарку и взялся за косу.

– Дался тебе, батя, этот ржавый обух. – Второй сын стал раздеваться, но, попробовав ногой воду, снова сел на траву.

– Не полезу. На кой он сдался! Вон новый топор бери…

Старик махнул рукой.

– Витюшка!.. Витюшка-а! – позвал он.

Минут через пять реку переплыл белобрысый мальчишка лет двенадцати.

– Топор уронил, Витек… Надо же дураку старому было взять… – Старик был искренне огорчен и расстроен.

Я скинул штаны и вместе с Витькой принялся нырять у осоки. Сыновьям стало неловко. Они поклали косы и тоже полезли в воду.

Глубина была изрядная. Мы трое быстро выдохлись, а Витька не переставал нырять и через час кинул на песок действительно никчемный на вид старый топоришко…

* * *

Март. Вчера небо и снег были синими. Сегодня опять по-зимнему кружится метель. Опять облака и ветер. Но это уже не та сплошная пелена, что была две недели назад. Все чаще мелькает солнце в разрывах, клочок синевы вдруг проглянул… И опять облака, тяжелые и торопливые. Они – как отголоски далекой битвы, которая началась уже где-то за горизонтом.

Сдает зима. В затишье орут воробьи. На окне в бутылке расцвели красноватые прутики вербы. Эту неделю я все чаще поглядываю на рюкзак. Мой старый спутник! Ему надоело висеть на гвозде. Он хочет, чтобы я пришил к нему потерянную летом пряжку и уже теперь положил на дно упругие мотки лесок, крючки, патронташ. Он очень стосковался по солнцу, обмяк, отсырел. Летом тонул однажды этот старый рюкзак, солнце выжгло на боках у него белесые пятна. Тяжело приходилось бедняге. Когда я осенью вешал его на гвоздь, он, кажется, был доволен – сколько же мотаться! А теперь, услыхав воробьиную драку на улице, затосковал, запросился с гвоздя старый бродяга. Ничего, дружище, теперь уж недолго ждать… Я засыпаю под свист метели.

Утром туч как не бывало. Опять синие тени и синее небо. Воробьи запивают завтрак капелью. Да, теперь уже скоро… Скоро я встречусь с тобой, древнее село у речки…

В село это из Воронежа можно попасть и «морем», и сушей. Если любите реку, садитесь на «катер». Так называют на пристани большую лодку с тракторным мотором. Прийти надо заранее, иначе не найдешь места среди корзинок, ведер, грибных лукошек. С базара, из города едут сельские бабы, и речная посудина бывает загружена доверху. Впрочем, местечко всегда находится и для собаки, и для ружья, и связку удочек пристроишь у борта.

По дороге катер обязательно завернет в глухую лопушистую заводь. Тут вылезут рыбаки, чтобы остаться на ночь. Но это не последняя остановка.

В лесном домике у реки живет «мотористина любовь». Она издалека услышит тарахтенье и будет стоять под вязом в белом нарядном платье, ожидать, пока катер ткнется в берег.

Моторист будет долго пить молоко из глиняной корчажки. Потом начнется длинный разговор. Разговору может и не быть конца, но какая-нибудь баба не вытерпит:

– Ну будя, поехали!..

Катер спугнет стаю уток, качнет на волнах одинокую лодку. Медленно, но упрямо будет лезть катер против течения. Порой покажется – заблудились. Мелькнет в прорехе между дубами колокольня, а катер вдруг начнет забирать вправо, в луга. Не беспокойтесь – моторист свое дело знает. Это река, выйдя от Белой горы на простор, начнет выписывать кренделя между копнами и одинокими вербами…

Перед закатом бабы начнут разыскивать свои лукошки и вы увидите на горе очень старую кирпичную церковь. А внизу – лес, река, лодки на приколе, приземистые, крытые камышом домики. Это и есть Чертовицкое.

Перевозчик Федор Павлович Тарарыков уверяет, что в древности в этих местах проходила граница с татарами – ч-е-р-та. Отсюда, мол, название у села такое.

С обрывистой, нарытой ласточками горы далеко видна причудливо изогнутая река, виден зеленый у воды и голубой у горизонта дубовый лес. На много верст как на ладони прибрежная равнина. Очень может быть, что какой-нибудь дальний предок старого перевозчика нес службу на этой горе. Подпаливал смоляной факел или бил в набат, если видел ногайскую конницу за рекой.

Сейчас село рассыпалось по буграм и буеракам – потонуло в садах. С реки видны только старый дуб и камышовые крыши…

– Ишь какая полыхнула! – скажет горбатый Федор, услыхав плеск сонной рыбы. – Килограммов пять, не меньше…

Сидят, курят. Глядят, как играют зарницы над лесом.

– По Цельсию нынче семнадцать… – скажет после общего молчания маленький старик, которого все тут почему-то Кочетом зовут.

Старик много лет служил «при реке». Мерил подъем и температуру воды. Лет семь назад должность «при реке» упразднили, но старик по-прежнему два раза в сутки ходит с градусником к воде.

– А по Цельсию нынче того – пятнадцать!

Бабы с ведрами белья, проезжий шофер, мальчишки с удочками – все, кто случается на берегу в торжественную дедовскую минуту, узнают, какова сегодня вода по Цельсию…

Желанный гость «на бревнах» – лодочник Иван Гаврилыч. Он приносит с собой запах стружек, запах табака с донником, веселый, насмешливый говор. С приходом Гаврилыча разговор непременно пойдет о лодках, о старых лодочных мастерах, о том, кому и когда «сготовлена» чертовицкая посуда.

Тут, «на бревнах», летними вечерами, отдыхая после рыбалки и блужданий по лесу, узнал я историю старого топора.

* * *

Историю эту надо начать с Воронежа, с памятника царю Петру. На главной улице в садике, окруженном врытыми в землю пушками, стоит бронзовый Петр. Он и до войны стоял, этот дорогой для воронежцев памятник. Немцы позарились на металл, увезли и растерзали где-то бронзового богатыря. По памяти, по старым фотографиям памятник отлили снова. Старожилы считают, что царь даже помолодел после войны. Скульптор не зря старался. Именно таким – молодым, энергичным и сильным – помнят Петра древние берега Воронежа.

Время стерло следы великих работ на реке. У пристани стадо моторных лодок, возводится бетонный мост, влюбленные пары сидят на скамейках у берега… Только дошлый краевед покажет вам место, где были верфи, где стоял домик Петра. Война смела остатки петровских строений. Глянешь на обмелевшую реку, на пляж с купальщиками – трудно поверить, что некогда под стук топоров рождался тут могучий российский флот.

Пятнадцать лет подряд наезжал сюда царь и подолгу жил и работал. Засучив рукава, он плющил железо, тесал бревна и принимал послов. Отсюда, из-под Воронежа, распустив паруса, ушла на Азов петровская флотилия. Поныне окрестные села и местечки названиями своими хранят деяния славного царя-работяги. Гвоздовка, Клеповка, Парусное…

– У села Чертовицкого своя слава. Где-нибудь на Дону, на Тихой Сосне, на Хопре или на болотистой Усманке встретится вам смоленая легкая, как вязовый листок, лодочка. Чуть толкнешь – стрелкой летит. Ладная, красивая, легкая.

– Игрушка, – непременно скажете вы хозяину-рыбаку.

– Из Чертовицкого пригнал! – ответит рыбак.

И начнет петь хвалу чертовицким лодочникам. Обязательно скажет, что они, чертовицкие, секрет лодочный знают. Но невдомек хоперскому рыбаку, откуда у чертовицких этот секрет…

В тихом селе выше Воронежа двести шестьдесят четыре лета назад учредил Петр малую верфь. Лодки повелел делать царь. Лесу кругом – не пройти. И дуб, и сосна. Жги уголь для кузни. Бери топор в руки. Уменья нет? – Научимся!

Учился царь, учились лодочному делу смекалистые чертовицкие мужики. Кипела работа у обрывистой горы на Воронеже…

Каждое лето я еду в Чертовицкое. Брожу по лесным буеракам, ловлю рыбу. Иногда по утрам, когда туман заволакивает реку и видны только макушки у старых дубов, чудится мне стук топора и звон железа. Забыв про удочки, прислушиваешься к голосам, видишь богатырей в конопных фартуках, с волосами, схваченными ремешком… Стук копыт в тумане. Не сам ли Петр прискакал узнать, как исполняется царский указ и хороши ли лодки на воде?..

Уходит туман, уходят и грезы. На лошади прискакал тракторист из совхоза, а звон железа – удары по рельсу: в доме отдыха завтрак. Бегут ребятишки к воде, чей-то «Москвич» пылит на пригорке. Только церковь и пеньки от старых дубов на кладбище напоминают о прошлом… Спят на горе старые корабельные мастера, а слава о них живет по Хопру, по Дону, по Тихой Сосне.

* * *

Топор Ивану Гавриловичу достался от отца, а тот тоже от отца получил, а тот отец… Неизвестно, когда и как попал этот старый топор в семью Ивановых. Издавна повелось считать, что выкован топор еще в петровские времена и будто первая чертовицкая лодка сделана «этим железом».

Берегли инструмент пуще глаза, потому считалось в семье – топор приносит счастье. По наследству топор отдавался не старшему сыну, как прочий инструмент, а тому, кто сноровистей, у кого лодки «лебедем шли».

Ивану Гавриловичу топор достался, когда мастеру было «не то семнадцать, не то осьмнадцать». Приехал из Воронежа знатный заказчик, мастер-краснодеревщик Левонов. Важный человек – при усах, в атласной жилетке, на животе цепь золотая. Приехал лодку заказывать.

Лодочники – народ с достоинством, с каким-нибудь барином «на одной канаве не сядут». А тут мастер, с парижской выставки медаль имеет… Почтенно стоят чертовицкие мастера, ждут, пока гость оглядит на приколе все лодки.

– Чья работа? – суковатая трость уперлась в новый только что спущенный на воду челночок.

– Кликните Ивана! Сына позовите! – что есть мочи закричал дед Гаврила и сам, не дожидаясь, пока дозовутся, побежал к дому.

С минуту краснодеревщик стоял молча, оглядывал нескладную босоногую, в стружках фигуру парня. Потом сказал строго:

– Лучший матерьял даю. Заморское дерево. Смотри…

– Сделаем, – сказал парень.

Заказчик не стал более говорить. Сел в пролетку, приподнял шляпу:

– За ценой не стою. Чтоб как игрушка…

– Сделаем…

Через три недели опять подкатила коляска. Знатный заказчик оглядел лодку, потрогал ладонью днище, велел спустить на воду… И тут же, на берегу, при всех расцеловал Ивана.

Потом пили чай под вишнями. Краснодеревщик скинул атласный жилет и перчатки. И лодочники увидели: у знатного гостя такие же, как у них, пораненные железом рабочие руки…

С тех пор и пошли по Воронежу, по Хопру, по Тихой Сосне и по Усманке легкие, как вязовый лист, «Ивановы челноки». Приумножилась слава чертовицких лодочных мастеров.

* * *

– Сколько же лодок за жизнь соизладил? – спрашивает старик Кочет. Кочету не хочется уходить в душную избу и, хоть время за полночь, старается протянуть разговор.

– Зарежь – не знаю. Может, тыщу, может, более тыщи… – Гаврилыч молчит, мнет цигарку с пахучим донником. – Сколько ни сделай – гниет посуда. Все гниет. Одно рукомесло не гниет, если, конечно, в надежные руки дать.

Сыновья, по мнению старика, не удались, непутевыми вышли. Один в город метит, другой в пастухи подался. Топора и в руки не брали. Старик не принуждал: невольник – не богомольник. Последние годы, почуяв слабость в руках, Гаврилыч хоть и шутит по-прежнему, хоть и выпить не прочь – задумчивым стал.

«А, может, не нужны теперь чертовицкие лодки? Может, в речку закинуть дедовский топор? Вон сколько ныне «моторок» понастроили! Под воскресенье всю ночь тарахтят».

Выйдет утром Гаврилыч посмотреть на реку с горы. «Нет, нужны челноки!» Вон под обрывом рыбак сидит в плоскодонке. А вон дровишки везут по реке. Федор Павлович, перевозчик, девок усаживает в челночок. «Пока вода есть – нужны и лодки, – думает старик, возвращаясь с бугра длинной, затерянной в траве тропинкой. – Но если уж делать, то чтобы лебедем шла». У заливчика старик остановится, поглядит на залитые водою лодки. Их много – берется кое-кто ладить. Да что ж, лишь бы деньги взять, делают. Корыто корытом…

Одна теперь отрада у старика – Витька, внук от средней дочери. Белоголовому мальчишке от матери шлепки попадают – то ногу доской прищемит, то палец порежет. Дед Иван всегда прикрикнет на дочь, а внука позовет, погладит по голове…

– Вострый малый растет. В мотористы метит, шельмец. Прокатился до Воронежа – «на катер хочу!» и все тут! Ну что ж, пусть будет катер, теперь хоть на спутник садись – час добрый. А только и лодку стоящую сделать – это, брат, не цигарку с донником выкурить. Уметь надо! Все уметь надо – и лодку, и ракету.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22

Поделиться ссылкой на выделенное