Василий Лягоскин.

Ох, уж эти женщины! Пять попыток познать женщину изнутри



скачать книгу бесплатно

© Василий Лягоскин, 2017


ISBN 978-5-4483-6176-0

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

1. Троянский конь

 
Так восклицал он, молясь, и вняла ему дочь громовержца;
Члены героя сделала легкими, ноги и руки,
И, приближаясь к нему, провещала крылатые речи:
 «Ныне дерзай, Диомед, и без страха с троянами ратуй!
В перси тебе я послала отеческий дух сей бесстрашный…»
 

Бессмертные строки «Илиады» Гомера сами собой всплыли в голове Виктора Николаевича Кошкина. Увы, никакой персональной «дочери громовержца» у него не было. Никто не вложил ему бесстрашного духа ни в «перси», ни в иные члены. А уж о том, чтобы «ратовать» с супругой…

Бледный, чуть дрожащий от ужаса, а больше от унижения, Виктор Кошкин не смел оторвать взгляд от линолеумного пола коридора. Его щуплая фигурка была готова провалиться сквозь дверь на лестничную площадку – только бы не ощутить на себе силу внушительных кулаков собственной жены – дражайшей Валентины Степановны.

– Ну, Валь, ты чего? – канючил он, не смея поднять голос до привычного, учительского, – воскресенье ведь… ну, посижу пару часиков у компьютера…

– Нет! – громыхнуло над ухом, и тяжелый кулак все-таки опустился на хрупкое мужское плечо, заставив его подозрительно хрустнуть, – что ты за мужик такой?! Другие, вон – пашут, не покладая рук, не зная ни суббот, ни воскресений; хоть какую-то копейку в дом несут… а ты?! А твоя история?!!

Виктор воскликнул – про себя, конечно; кто бы дал ему высказать возмущение вслух: «Историю не трожь! Это святое!!!»? Дело было не только в том, что Виктор Николаевич работал учителем истории в самой обычной школе славного курортного городка Геленджик, но и жил ею; с ней в голове вставал по утрам, и с нею же ложился вечером. Он чувствовал, что в силах сделать великое историческое открытие, прославиться в веках. А вот его жена, Валентина, женщина крепкого телосложения, и еще более стального характера, чувствовала… нет – она знала, что муж любит этот предмет гораздо больше нее самой, и оттого в силу особенностей женского характера ненавидела историю всей душой. Но изгнать ее из собственной жизни, а тем более, из души Виктора Николаевича, не могла. Потому что она – история – была единственной, кто приносил деньги в двухкомнатную квартиру Кошкиных. В виде зарплаты школьного учителя, конечно.

– Лучше бы ты в бабу какую втюрился, – в сердцах выпалила она, опуская могучую длань на второе плечо мужа, – я бы ее за космы оттаскала, да успокоилась бы!

За неимением под рукой женской прически, он вцепилась в мужскую, редкую до неприличия. Не в первый раз, кстати. Виктор мужественно терпел. Обычно после такой вспышки гнева Валентина отходила – в прямом и переносном смысле. Она тяжелыми шагами удалялась в спальню, показывая выпрямленной и напряженной спиной все презрение, какое только женщина могла выразить никчемному, на ее взгляд, мужичонке.

Потом она с грохотом захлопывала за собой дверь, и это служило мужу сигналом – он шустро бежал в гостиную, где его всегда ждал компьютер.

Но сегодня погрузиться в виртуальный мир, где Кошкин уже не первый год пытался отыскать несообразности в трудах великих ученых мужей прошлого, не получилось. В женской руке вдруг оказался рюкзачок. Этот весьма полезный для многих, но не для семьи Кошкиных, предмет купил пару лет назад сам Виктор на заныканную от супруги внеплановую премию. Ох, и досталось же тогда ему! Слава богу, что туристский топорик, который сейчас лежал в рюкзаке, он купил позже; как и простенький компас, фляжку, и… все. На большее денег пока не хватало. Зачем он делал эти покупки, зная наперед, что получит очередную взбучку от супруги, а главное – что в его жизни никогда не наступит момент, когда он перейдет от виртуальных изысканий к реальным путешествиям? Кошкин и сам не смог ответить на этот вопрос – когда его задала Валентина.

А момент, между тем, наступил – прямо сейчас. Валентина Степановна, злорадно улыбаясь, ткнула новеньким, ни разу не использованным рюкзаком в грудь Кошкина, добавив его многострадальному телу еще один синяк.

– На, держи… историк, – почти пропела она обманчиво сладким голосом, – иди и не возвращайся, пока не заполнишь его…

Николаич не посмел возразить; в такие мгновенья вставать на пути намерений супруги было опасно для жизни. Он лишь вздохнул, и опять невольно вспомнил бессмертное творение эллинского слепца, которое знал наизусть:

 
Лютую, коей порода была от богов, не от смертных;
Лев головою, задом дракон и коза серединой,
Страшно дыхала она пожирающим пламенем бурным
Грозную он поразил…
 

Нет! Это не он; это Валентина поразила его единственным ударом могучей руки.

– Чем?! – вскричал Виктор уже на лестничной площадке, пролетев первый пролет благодаря могучему толчку под зад, которым благоверная наградила его посредством железной двери, – чем я наполню рюкзак, без копейки денег в кармане?

Карманов, кстати, тоже не было. Ни на футболке, ни на вытянутых в коленках трениках; когда-то в прошлом синего цвета. Видели бы Кошкина сейчас коллеги и ученики, которые (он надеялся) уважали его за недюжинную память, энциклопедические знания, и талант эти знания донести до умов детей!..

– Здравствуйте, Виктор Николаевич, – пропищал кто-то за спиной.

– Здорово, Николаич! – пробасил следом Николай, сосед с четвертого, верхнего этажа, – в поход собрался?

Мелкий, его сын Сашка, сейчас остановился на три ступени выше Кошкина, и потому мог смотреть учителю истории прямо в глаза. В его серых глазах Виктор Николаевич прочел то, что хотел – достаточную долю уважения и какое-то нетерпение; словно ребенок ожидал услышать от дяди Вити очередную интересную историю. Таких историй у Кошкина было великое множество, и пацан это знал. Но сейчас учитель не успел открыть рта, застигнутый врасплох неожиданным предложением:

– А поехали с нами, Николаич. По дороги Сашке какую-нибудь хрень и расскажешь.

Кошкин на «хрень» не обиделся; он знал, когда нужно и можно обижаться. На громогласного здоровяка Николая обижаться было невозможно. Он что думал, то и говорил; как хотел, так и жил. Имея широченные плечи, пудовые кулаки и налаженный бизнес в сфере продажи подержанных иномарок, он мог себе позволить это. В отличие от Кошкина. Виктор Николаевич открыл было рот, чтобы вежливо отказаться, и, неожиданно – прежде всего, для самого себя – коротко выдохнул:

– Поехали!

 
…смелого окрест возницы искал; и не долго
Кони нуждались в правителе; скоро достойный явился:
Архептолем, Ифитид бесстрашный; ему он на коней
Быстрых взойти повелел и бразды к управлению вверил.
 

Какой-то ураган, именуемый безудержной энергией соседа (он же Архептолем-возница), занес его в престижный внедорожник, где уже ждала худенькая и стройная Людмила – соседка; мать Санька и, соответственно, жена Николая. Виктор не стал сравнивать ее с собственной половинкой. Несмотря ни на что, Валентину он любил, и был ей верен.

– До гроба, – шептал он ей в самые интимные моменты общего сосуществования.

Хотя, надо признать, попыток покушения на его верность пока никто не предпринимал – с его внешностью, застенчивостью, и совсем не престижной зарплатой. Со спины Кошкина можно было принять за подростка лет тринадцати-четырнадцати; в лицо ему давали (даже когда он этого не просил) на десяток лет больше сорока прожитых им. В общем – живи, и радуйся.

И Виктор Николаевич действительно возрадовался, прижимая к животу тощий рюкзачок, и принюхиваясь к волшебному запаху дорогой кожи автомобиля и неземной косметики Людмилы. А потом спохватился:

– А куда мы едем, Николай Петрович?

– Да вот, – громыхнул с водительского кресла сосед, – давно обещал Сашке дольмены показать.

– И мне интересно, – добавила Люда, – расскажете нам о них, Виктор Николаевич?

Кошкина не нужно было упрашивать. Говорить о загадках истории он мог часами (а чем, если не загадкой, были древние сооружения) – даже не в качестве платы за подаренную возможность провести интересно выходной день, а в силу уже указанной выше его страсти.

– Дольмены, – протянул он задумчиво, – таинственные мегалиты, которые неизвестно кто, неизвестно как, а главное – неизвестно зачем соорудил…

– Что тут таинственного? – хохотнул Николай, поворачиваясь к заднему сидению, где вольготно расположились Кошкин и его младший сосед, – четыре каменные плиты, и пятая сверху – вместо крыши. Да, еще в одной отверстие продолблено; дырка. Я такую перфоратором за полчаса продолбил бы.

– Полчаса, – позволил хмыкнуть себе Виктор, – а вручную, без электроинструмента? Кстати, тут появляется еще одна загадка – зачем надо было долбить дырки, в которую нормальный человек пролезть не сможет?

– Эт точно, – подтвердил Николай, нажимая на клаксон, явно приветствуя какого-то знакомого, автомобиль которого легко обогнал, – у меня в эту дырку с трудом голова поместилась. А вот Сашка, пожалуй, пролез бы. Да и ты бы, Николаич (добавил он, посмеиваясь), смог, если бы поднапрягся.

И опять Кошкин не обиделся. Он радовался жизни, хорошему дню, еще более прекрасной компании, которая везла его в замечательном автомобиле к эпохальным открытиям. Это не было предчувствием; просто Виктор Николаевич всю сознательную жизнь ждал их; почему бы им не случиться именно сегодня?

Николай не стал останавливаться у первого дольмена, включенного в обычный туристический маршрут, пролетел и поворот ко второму. Потому что народу тут, несмотря на сентябрь, было полно. К третьему, самому целому из череды древних сооружений, нужно было подниматься по крутому склону. Поэтому, наверное, народная тропа к нему сильно заросла. Точнее, никакой тропы тут не было. Сам Кошкин, несмотря на высокое звание историка, этот мегалит никогда не нашел бы. Но впереди пер Николай – как бульдозер, взявший на буксир сразу три «прицепа»; он излазил тут в отрочестве все окрестности. Сосед, наконец, остановился и широким жестом пригласил всех насладиться древним чудом.

– Никаких чудес! – решительно возразила Людмила, – сначала обедать.

Николай, который в качестве довеска к «прицепам» тащил еще и корзину внушительных размеров, повиновался беспрекословно – совсем так же, как исполнял приказы Валентины сам Кошкин. А может, и быстрее – учитывая энергию, которая в его могучем теле била через край. Виктор Николаевич застенчиво застыл рядом с дольменом, который тут действительно на удивление хорошо сохранился («Муха не писала», – заранее охарактеризовал его Николай), а соседская семья, включая младшего, Сашку, стремительно накрывала «поляну». Так выразился тот же Николай.

Кошкин мучительно подбирал слова, которыми он будет отказываться от приглашения к пикнику; даже хотел шмыгнуть в заросли каких-то кустарников, в которых скрывался мегалит, но не успел свершить ни первого, ни второго. Все та же могучая сила подхватила его, и Виктор Николаевич осознал собственное присутствие в мире уже сидящим на какой-то подстилке, надежно защищавшей его ранний простатит от холодной земли; с горбушкой безумно вкусного хлеба в одной руке и стаканом в другой.

 
Но помедли, мой Гектор, вина я вынесу чашу
Зевсу отцу возлиять и другим божествам вековечным;
После и сам ты, когда пожелаешь испить, укрепишься;
Мужу, трудом истомленному, силы вино обновляет
Ты же, мой сын, истомился, за граждан своих подвизаясь…
 

Троянский герой, как помнил Кошкин, от чаши хмельного напитка отказался.

– Интересно, – успел подумать историк, – смог бы он противостоять натиску Николая?

Очередной росток протеста Виктора Николаевича – мол, я не пью – был безжалостно растоптан. Обжигающая жидкость янтарного цвета скользнула по пищеводу, совсем не заставив Кошкина поперхнуться, как это обычно бывало. Впрочем, это «бывало» бывало очень редко; в последний раз примерно с полгода назад – на день рождения Валентины. Но тот дурно пахнувший и отвратительный на вкус напиток не шел ни в какое сравнение с коньяком, который Николай еще раз щедро плеснул в его стакан. А Кошкин, удивляясь собственной храбрости и безрассудству, только кивал, глядя, как пластиковый стаканчик теперь доверху заполняется из литровой бутылки с такой ласкающей глаза этикеткой «Хеннесси». В стаканчик Людмилы алкоголь плеснулся лишь на донышко, и Николай на вскинувшиеся к нему глаза соседа с застывшим вопросом в них лишь громогласно рассмеялся. Он нагнулся над богатым «столом», роль которого исполняла древняя земля, когда-то давно истоптанная ногами неведомых строителей мегалитов, а сейчас покрытая скатертью и дотянулся до осиной талии жены.

– Нам нельзя, – могуче захохотал он, поглаживая женский животик, и все, что тот таил внутри себя.

Виктор Николаевич, несмотря на то, что в голове уже прилично шумело, догадался, что соседи ждут прибавления в семействе, и потому не мог не выпить – до дна, как предложил будущий отец – за счастье в семье Николая. Теперь в его руке был приличный кусок копченого мяса, чей безумно восхитительный вкус с трудом помещался во рту Кошкина. А там еще теснились и слова. Историк, словно в качестве платы за угощение, продолжил свой рассказ:

– «Дол» – стол, «мен» – камень – так переводится название мегалитов с кельтского, – вещал он чуть заплетающимся языком, – у нас же, на Кавказе, названий этим сооружениям – куры не клюют. Причем часто – взаимоисключающих. Так, адыги называют дольмены «испыун» – домом карлика. Мегрелы, наоборот – «мдишкузи» – дом великанов…

Сашка, которому, естественно, коньяка не налили, отхлебнул апельсинового сока, и засмеялся. Будь Виктор Николаевич сейчас потрезвее, он бы понял, почему мальчик с таким серьезным видом переводит взгляд с него на Николая и обратно. Великан и карлик – эти слова как никогда точно характеризовали разницу между соседями. А Кошкин продолжил:

– Кстати, мегрелы их называют еще «садзвале» – вместилище костей.

– Фу, какая гадость, – передернула плечами Людмила.

А Николай, напротив, расхохотался. В его желудке сейчас плескался тот самый литр «Хеннесси», за исключением микроскопических, по сравнению с его, дозами Кошкина и Люды. Этот коньяк, скорее всего, и подначил соседа:

– А что, Николаич, слабо поискать там косточки доисторических людей?

– Вообще-то, – подумал Кошкин на удивление ясной головой, – доисторическими можно назвать разве что индийские мегалиты, которым больше возьми тысяч лет. Ну, еще британский Стоунхендж. Нашим же даже полутора тысяч нет.

Это он сообщил прямо в темнеющее отверстие дольмена, из которого словно дохнуло обидой. Как он так шустро оказался метрах в пятнадцати от пиршественного «стола», Виктор Николаевич и сам не понял; его руки упирались в шершавый камень, а голова практически уже была внутри, в таинственном сумраке. А сзади еще азартнее громко шептал Николай:

– Ну, давай Николаич! Шевели ластами. Я помогу!

И действительно помог, когда расхрабрившийся Виктор Николаевич протиснулся плечами в узкое отверстие, перебирая руками по мелким камешкам, устилавшим пол древнего сооружения, и застрял в нем (в отверстии) тазом. Этой частью тела Кошкин оказался гораздо шире, чем в плечевом поясе; а ведь прежде он этого как-то не замечал. Может потому, что мимо большого зеркала в коридоре собственной квартиры всегда старался прошмыгнуть, отворачивая голову к противоположной стенке? Так что сейчас почтенный историк застрял в лазе, как Винни-Пух в домике кролика. Но худеть, как предлагалось плюшевому любимцу миллионов мальчишек и девчонок, Кошкину не пришлось.

– Я щас! – услышал он из другого мира, за пределами мегалита.

 
…ворота те были сплоченные крепко
Створы двойные высокие; два изнутри их запоры
Встречные туго держали, одним замыкаясь болтом
Стал он у самых ворот и, чтоб не был удар маломочен.
Ноги расширил и, сильно напрягшися, грянул в средину…
 

Николай могучим усилием все-таки втолкнул соседа в мегалит, заставив соседа взвыть от боли в «болте», который едва не расплющился о шершавый камень. Сам Николай сделал бы это аккуратно, памятуя о том, что один из коренных народов Кавказа относит эти домики к племени карликов. Но «Хеннесси» в его организме об этом не сообщили; коварный напиток направил тушку историка вперед с такой начальной скоростью, что Виктор Николаевич не успел поднять руки, и защитить макушку от камня, от противоположной стенки. Свет, которого внутри дольмена не было, по утверждению самого Кошкина, почти полторы тысячи лет, вспыхнул ярче солнца, а потом померк; как успел подумать Николаич, навсегда…

– Нет! – было первой мыслью Кошкина, – этого не было! Это все сон; сон с воскресенья на понедельник. Пора вставать, как всегда, с такой детской мыслью – чтобы в школу не опоздать! Но сначала…

Сначала надо было аккуратно и быстро сгрузить с собственного тела тяжеленное бедро Валентины. Аккуратно – чтобы не разбудить супругу, которая давно нигде не работала и проспать могла до обеда; а быстро – потому что простатит уже требовал свое – и таблеточку «Простамола», и пробежку трусцой до туалета.

Женская нога сегодня, после вчерашнего коньяка, показалась непривычно тяжелой, мускулистой и… волосатой. Кошкин, открывая глаза, уставился, прежде всего, на нее – на мощную, очень загорелую, и действительно волосатую ногу, которая никак не могла принадлежать Вале. Потому что принадлежала какому-то мужику, громиле – как раз мощно всхрапнувшему, но так и не открывшему глаз. А взгляд Виктора Николаевича перетек на собственное тело, и грудь – обзаведшаяся за ночь двумя роскошными сиськами – исторгла из себя пронзительный вопль. Женский, естественно – а кто мог сейчас так кричать; ведь дрожащие руки Николаича (тоже женские!) нырнули прежде всего к самому сокровенному и… не обнаружили там ничего – даже простатита!

Вместо тщедушного мужичка рядом с тушей какого-то мужика устрашающего вида, обнаженного до клочков волос в разных частях тела, сейчас лежала женщина, внешность и формы которой только предстояло оценить. Но Кошкина это увлекательное для любого нормального мужика занятие не вдохновило. Потому что он с ужасом понял, что сладкая, тянущая боль в низу живота вызвана не мужской болезнью, проявившейся у него так рано, а чем-то иным. Связанным с этим самым незнакомцем, лицо которого заполнила почему-то нешуточная тревога, а потом и неприкрытый ужас.

– Может, – подумал в панике Кошкин, не обращая никакого внимания на хихикнувший женский голосок глубоко внутри себя (точнее женского тела, в котором он оказался), – этот парень забрался в мою (!) спальню тайком, воспользовался бессознательным состоянием (тут он вовремя вспомнил о «Хеннесси») и трах…

Мысль, готовую отправить Кошкина обратно, в черное небытие, прервало наглое вторжение в спальню целой толпы вооруженных людей. Часть из них быстро уволокла куда-то насильника, на удивление тонким голосом верещавшего о том, что она сама… что царственная Кассандра сама затащила его в покои, и буквально заставила воспользоваться своим роскошным телом. Кошкин все-таки вернулся к исследованию этого самого тела; пока только визуально. Сделать это было нетрудно – ведь он стоял на широком ложе совершенно обнаженным; в женском облике. Перед застывшими в немом ступоре мужиками; воинами в стальных латах, вооруженных какими-то невообразимыми железяками.

– Что значит невообразимыми?! – одернул себя Виктор Николаевич, теперь ученый историк, – очень даже вообразимыми. Нормальное оружие, относящееся, э… к периоду троянской войны. Опять же Кассандра…

Внутри роскошного тела, в котором на время отстранившийся от фантастической действительности Кошкин действительно не смог обнаружить ни одного изъяна, кто-то перехватил управление, и жутким, замогильным голосом начал, точнее начала, вещать:

– Предрекаю – каждый, кто имел неосторожность увидеть своими бесстыдными глазами тело дочери Приама, царя Илиона, не проживет больше трех дней…

Стража, гремя оружием, бросилась вон из палат – или как там они назывались в Трое? Николаич память напрягать не стал; он сделал сейчас удивительное открытие – паника, страх и растерянность стражников, написанные на их лицах словами обнаженной царской дочери, были… словно наигранными, напускными. Тут же вспомнилась еще одна легенда, которую не забывали упомянуть все без исключения источники: пророческий дар Кассандры, которым якобы наделил ее солнцеликий Аполлон, никто не воспринимал всерьез; напротив – считалось, что все ее предсказания исполняются… с точностью наоборот! После того, как она отвергла притязания бога. И он не сдержался, осторожно спросил, кого-то внутри себя:

– Насчет Аполлона… это правда?

Его руки тем временем начали неспешное путешествие по женскому телу. И хотя эти руки ему не принадлежали, сам Николаич – все тем же, никак не объяснимым чувством – получал истинное наслаждение от нежной кожи, от тяжелых грудей, которые сжал слишком сильно. Так, что сам же (чужими устами) исторг протяжный стон. Вместе с приятной волнующей болью в низу живота, которая, кажется, только усилилась, что ввергло Кошкина в шок. Такой, что он не сразу сообразил – голос внутри, не соизволивший ответить, сам спросил, достаточно сварливо, напомнив ему незабвенную Валентину:

– А кто ты такой, и почему распоряжаешься моим телом?

По правде говоря, слова были несколько иными, да и произнесены были на древнегреческом языке, который Виктор Николаевич никогда не знал, но сейчас понимал – каждое слово. Он этому обстоятельству почему-то не удивился; даже не восхитился. Прежде всего, Николаич, как воспитанный человек, джентльмен (слово-то какое когда-нибудь выдумают!) принялся обстоятельно отвечать на вопрос женщины:



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4

Поделиться ссылкой на выделенное