Спокойной ночи, Вастик

Вася Михайлович

Спокойной ночи, Вастик

Вася Михайлович

Спокойной ночи, Вастик

Сказки на ночь. Том 1

Эти сказки — для самого конца дня, когда игрушки уже убраны, зубы почищены, а свет погашен. Каждая читается вслух минут за пять-шесть и становится к концу всё тише и медленнее. В них никто не пугает и ничего не случается страшного, а в последней строчке все желают друг другу спокойной ночи. Можно читать по одной сказке за вечер, по порядку — от осени к зиме.

Сказка первая

Как Вастик укладывал спать Пряника

Вечером в оранжевом доме становилось тихо. Сначала затихала улица: уезжал последний солнцеход, Филимон зажигал фонари, бабушка Зина убирала бинокль. Потом затихала кухня: мама мыла последнюю чашку, а папа складывал газету вчетверо, потом ввосьмеро, а потом уже не мог сложить и просто клал её на стол.

А потом мама говорила:

— Вастик, пора спать.

И Вастик отвечал то, что отвечал всегда:

— А Пряник ещё не спит.

Это была правда. Пряник сидел на подоконнике, рыжий, круглый и очень важный, и смотрел в окно: на фонарь, на луну и на мотылька, который кружился у стекла. Пряник был директор, а директора, как известно, ложатся последними.

— Тогда уложи Пряника, — сказала мама. — А потом ложись сам.

Вастик обрадовался. Уложить Пряника — это было настоящее взрослое дело. Он слез со стула и пошёл к подоконнику.

— Пряник, — сказал он строго, совсем как мама. — Пора спать.

Пряник посмотрел на него, медленно моргнул и отвернулся к окну. Мотылёк был интереснее.

Тогда Вастик решил действовать по правилам — по тем же, по которым укладывали его самого.

Сначала полагалось умыться. Он принёс из ванной мокрую тряпочку и осторожно вытер Прянику нос. Пряник чихнул и посмотрел на Вастика с огромным удивлением, а потом облизал лапу и умылся сам, как следует, даже за ушами. Получилось лучше, чем у Вастика.

— Молодец, — похвалил Вастик. — Теперь — пижама.

Пижамы у Пряника не было. Вастик подумал и принёс свой синий бабушкин шарф, мягкий и тёплый, и обернул его Прянику вокруг шеи. Пряник посидел в шарфе, подумал и, кажется, решил, что так даже солидно, как у директора на совещании.

— Теперь — сказка, — сказал Вастик.

Он сел на пол рядом с подоконником и стал рассказывать ту сказку, которую знал лучше всех: про кота, который жил в оранжевом доме и был самым главным. Этот кот умел открывать холодильник, спал на батарее, на папиной подушке и на чистом белье, и все его очень-очень любили.

Пряник слушал. Сначала к Вастику медленно повернулись его уши, потом он перестал смотреть на мотылька, потом лёг на подоконник и положил голову на лапы.

— А потом, — рассказывал Вастик, — кот пошёл спать. Потому что наступил вечер. И все уже легли. И даже фонари за окном светили тише.

Пряник зевнул широко, со всеми зубами. Вастик тоже зевнул, потому что зевота перепрыгивает с одного на другого, как кузнечик.

— Теперь — колыбельная, — сказал Вастик и зевнул ещё раз.

Колыбельную он пел тихо, бабушкину: «Баю-баюшки-баю, не ложися на краю». Пел он, как всегда, не очень, но Прянику, кажется, нравилось. Пряник замурлыкал, сначала тихо, потом громче, как маленький трактор, который едет далеко-далеко, за поле, за лес, за край земли.

Вастик положил голову на подоконник рядом с Пряником. Мурлыканье было тёплое и шло прямо в щёку, в ухо и куда-то в самую серединку, где у Вастика бывает спокойно.

— Пряник, — прошептал Вастик. — Ты спишь?

Пряник не ответил. Он мурлыкал медленно и ровно, с закрытыми глазами.

— Значит, уложил, — прошептал Вастик. — Теперь можно и мне.

Но вставать уже не хотелось. Подоконник был тёплый, мурлыканье было тёплое, а за окном низко-низко висела луна, как фонарик, который кто-то забыл выключить. Вастик подумал, что полежит ещё одну маленькую минуточку.

Когда мама заглянула в комнату, спали оба: Пряник — в синем шарфе на подоконнике, а Вастик — на коврике, положив голову рядом с ним. И оба мурлыкали. Ну, Пряник мурлыкал, а Вастик сопел, но очень похоже.

Мама тихонько засмеялась и позвала папу. Папа взял Вастика на руки — осторожно, как берут спящих, — отнёс в кровать и укрыл одеялом. А Пряник открыл один глаз, посмотрел им вслед, спрыгнул с подоконника и пошёл следом, медленно и важно, в шарфе.

Он запрыгнул на кровать, покрутился и лёг у Вастика в ногах, там, где всегда. Потому что уложить — это одно, а охранять сон — совсем другое. Это и есть директорская работа, самая главная.

Спокойной ночи, Пряник. Спокойной ночи, Вастик. Спокойной ночи всем.

Сказка вторая

Тихий час в Лопухове

В Лопухове тоже бывает вечер. Он приходит туда раньше, чем к Большим, потому что лопухи высокие и солнце прячется за ними быстрее. Сначала темнеет внизу, у самой земли, потом на тропинках, и только верхушки лопухов остаются светлыми, как будто на каждой зажгли маленький жёлтый фонарик.

В этот вечер Вастик пришёл в Лопухово поздно. Он понюхал синий цветок у забора, чихнул — и оказался среди травинок, высоких, как ёлки. В Лопухове было тихо, только Кранович скрипел, опуская крюк на ночь. «Майна, — шептал он. — Потихонечку».

На полянке у Большой лужи сидели жители. Пора было спать, но никто не спал.

— Не можем уснуть, — пожаловалась Обижулька. — Совсем. Я лежу, лежу, а сон не идёт. Я на него обиделась.

— А я всё думаю, — сказал Самсам. — Про мост. Про то, как его завтра чинить. Думаю — и не сплю.

— А я не сплю, потому что не хочу, — гордо сказал Хвастик. — Я могу вообще не спать. Целую ночь. Специально.

И тут же зевнул так широко, что шапочка съехала на нос.

Мураш покачал усиками и сказал, что в Лопухове есть один житель, который умеет засыпать быстрее и крепче всех. Настоящий мастер.

— Потомкин, — догадался Вастик.

Потомкин лежал в своём гамаке из паутинки, натянутом между двумя травинками, и гамак тихонько покачивался. Потомкин был уже почти совсем во сне, но, когда к нему подошли все жители сразу, приоткрыл один глаз.

— Научи нас засыпать, — попросил Вастик. — Пожалуйста. Ты же лучше всех умеешь.

Потомкин думал так долго, что Хвастик успел зевнуть ещё два раза. А потом сказал:

— Ладно. Только это — потом. То есть… нет. Это — сейчас. Сон — это единственное, что я делаю сразу.

Он медленно сел в гамаке и стал учить.

— Первое, — сказал Потомкин. — Надо лечь. Удобно. Вот так. — И он показал: лёг на бок и подложил ладошку под щёку.

Все легли прямо на травку: Обижулька — на мягкий мох, Самсам — на листик подорожника, Хвастик — на самую большую кочку, чтобы быть выше всех, а Мураш — рядом с Вастиком.

— Второе, — сказал Потомкин. — Надо закрыть глаза. Не крепко. Мягко. Как закрывается цветок вечером.

Все закрыли глаза. Хвастик сначала подглядывал одним глазом, потом другим, а потом понял, что подглядывать в темноте нечего, и закрыл оба.

— Третье, — сказал Потомкин тихо-тихо. — Самое главное. Все дела, которые вы сегодня не доделали, надо сложить в одну большую корзинку. Вот так. Мост — в корзинку. Обиды — в корзинку. Завтрашние заботы — в корзинку. И сказать им: «Потом». Хорошее, правильное «потом». До утра.

Самсам вздохнул и мысленно положил мост в корзинку. Мост сразу стал лёгкий и далёкий.

Обижулька положила туда обиду на сон, потом обиду на камешек, о который споткнулась днём, а потом, на всякий случай, ещё и на Хвастика. Корзинка стала тяжёлой, а сама Обижулька — лёгкой-лёгкой.

— А что, если у меня нет никаких дел? — сонно спросил Хвастик. — Я же всё сделал. Лучше всех.

— Тогда положи туда хвастовство, — сказал Потомкин. — Оно тоже устало. Ему тоже надо поспать.

Хвастик хотел возразить, но вдруг почувствовал, что хвастовство и правда устало: целый день кричало, прыгало и что-то доказывало. И он осторожно положил его в корзинку, рядом с мостом и обидами, и укрыл листиком.

— Четвёртое, — сказал Потомкин, и голос у него стал совсем медленным, как ручеёк, который течёт под горку. — Теперь надо слушать. Просто слушать. Как шуршат лопухи. Как поёт сверчок. Как дышит Большая лужа. Она тоже засыпает. Она дышит медленно. Вдох… и выдох. Вдох… и выдох…

Все слушали, как шуршат лопухи, как сверчок тянет свою одну-единственную долгую ноту и как Большая лужа тихонько плещется у берега: вдох и выдох.

— А пятое? — прошептал Вастик.

Потомкин не ответил. Вастик приоткрыл глаза и увидел, что Потомкин спит в своём гамаке и улыбается. Он уснул первым, посередине собственного урока, как и полагается настоящему мастеру.

Вастик огляделся. Обижулька спала на мху, свернувшись калачиком. Самсам спал на подорожнике, и рука у него лежала так, будто он и во сне что-то чинит. Хвастик спал на своей кочке, шапочка у него совсем съехала, и он был не самый высокий, не самый громкий и не самый лучший, а просто маленький и тёплый. Мураш спал рядом, сложив все шесть лапок.

Даже Кранович затих, опустил крюк на землю и стоял над спящим Лопуховом, большой и тёмный, как добрый сторож.

— Пятое, — понял Вастик шёпотом, — это просто уснуть.

Он тихонько пошёл к синему цветку, понюхал его и чихнул совсем тихо, чтобы никого не разбудить. И оказался дома, в своей кровати, под одеялом, с Пряником в ногах.

Он лёг на бок, подложил ладошку под щёку и закрыл глаза мягко, как цветок. Положил в корзинку всё, что не успел, и стал слушать, как дышит дом: вдох и выдох, вдох и выдох…

Пятое у него получилось очень быстро.

Спокойной ночи, Лопухово. Спокойной ночи, Вастик. Спокойной ночи всем.

Сказка третья

Подушка, которая знала сны

У Вастика была подушка, на вид самая обыкновенная: белая, мягкая, с маленькой синей заплаткой в уголке — там, где однажды Пряник попробовал её на вкус. Но Вастик знал, что она особенная, потому что в ней жили сны.

Он понял это ещё летом. Когда он засыпал на правом боку, ему снилось море, а когда на левом — Лопухово. А если он засыпал, уткнувшись носом в самую серединку подушки, ему снилось что-нибудь совсем новое, чего он никогда раньше не видел.

— Мам, — сказал Вастик однажды вечером, взбивая подушку кулаком. — А откуда в подушке сны?

Мама села на край кровати и подумала.

— Знаешь, — сказала она, — бабушка говорит, что подушка набита пухом. А пух — с птичек. А птички летают высоко-высоко. Над лесом. Над морем. Над облаками. И всё, что они видели, остаётся в пёрышках. Вот подушка и рассказывает тебе ночью, что видели птички.

Вастик посмотрел на подушку с уважением. Значит, в ней помещается целое небо, и лес, и море, а может быть, даже край света, если какая-нибудь птичка туда долетала.

— А если я хочу сон про что-то определённое? — спросил он. — Например, про дирижабль?

— Тогда попроси, — улыбнулась мама. — Тихонько. Подушки не любят, когда кричат.

Мама поцеловала его и ушла, а Вастик лёг и стал шёпотом просить, прямо в подушку.

— Подушка, — прошептал он. — Покажи мне, пожалуйста, сон про «Пышку». Как я на ней лечу. Над нашим домом. Над садиком. Над Лопуховом.

Подушки всегда молчат, и эта промолчала. Но Вастику показалось, что она стала чуточку мягче, будто кивнула.

А потом он подумал: вдруг подушке тоже хочется о чём-нибудь попросить? Она ведь целую ночь работает, показывает сны, а её никто никогда ни о чём не спрашивает.

— Подушка, — снова прошептал он. — А ты чего хочешь?

Подушка, конечно, не ответила, но Вастик догадался сам. Она хочет, чтобы её не швыряли, не дрались ею с Тюпой и не роняли на пол. И чтобы на ней спали спокойно, не вертелись и не скидывали её среди ночи.

— Хорошо, — пообещал он. — Я буду спать спокойно. Честное слово.

И он погладил подушку там, где синяя заплатка. Заплатка была шершавая и тёплая.

За стенкой папа что-то тихо говорил маме, бубнил, как дождик по крыше. На кухне медленно капала вода из крана, будто считала до ста и всё время сбивалась. Пряник на коврике глубоко вздохнул во сне, как будто ему снилась огромная миска сметаны и он не знал, с какого края начать.

Вастик закрыл глаза и уткнулся носом в самую серединку подушки, туда, где сны. И подушка начала рассказывать.

Сначала стало легко, как будто одеяло превратилось в облако и Вастик поднимается вместе с ним — выше шкафа, выше люстры, выше крыши. А внизу остался оранжевый дом, маленький, как спичечный коробок, и в его окошке горел ночник.

Рядом плыла «Пышка», серебристая и круглая, и покачивалась так, будто махала ему, хотя дирижабли, конечно, не машут. Вастик полетел рядом с ней — над садиком, где спали качели, над улицей, где спал солнцеход, над забором, за которым спало Лопухово. Там, внизу, среди лопухов светились крошечные окошки, а на самом высоком лопухе сидела птичка и очень тихо пела одну-единственную долгую ноту.

Вастик слушал эту ноту и летел, и ему было так спокойно, как бывает, только когда кто-нибудь большой и тёплый держит тебя за руку…

Утром мама зашла его будить. Вастик спал на спине, ровно-ровно, даже одеяло не сбилось, а подушка лежала под головой, на месте. За всю ночь она ни разу не упала.

— Ну как? — спросила мама шёпотом. — Показала?

Вастик открыл глаза, улыбнулся и кивнул.

— Показала. Про «Пышку». И птичку. А я ей пообещал спать спокойно. И спал.

— Вижу, — сказала мама. — За всё лето подушка ни разу так не ночевала — всегда к утру оказывалась на полу.

Вастик погладил шершавую тёплую заплатку и решил, что сегодня вечером попросит сон про море. А подушка, наверное, снова попросит, чтобы он спал спокойно. Это был честный уговор: сон за спокойствие. Подушка своё слово сдержала, и он тоже будет держать.

Спокойной ночи, подушка. Спокойной ночи, Вастик. Спокойной ночи всем.

Сказка четвёртая

Почему фонарщик Филимон не спит

Однажды Вастик долго не мог уснуть — не потому, что не хотел, а потому, что думал. Он лежал и смотрел в окно, где горел фонарь, жёлтый, тёплый и круглый, как маленькое солнышко, которое забыли убрать на ночь. И Вастик вдруг подумал: а кто его зажёг?

Ответ он, конечно, знал. Фонари зажигает Филимон — фонарщик с длинной палкой, усами и в шапке с помпоном. Каждый вечер он идёт по улице и зажигает фонари один за другим, а утром гасит.

— Мам, — позвал Вастик шёпотом, когда мама проходила мимо двери. — А Филимон когда спит? Он же вечером зажигает. А утром гасит. А ночью что?

Мама заглянула в комнату и подумала.

— А давай спросим, — сказала она. — Только завтра. А сейчас — спать.

Но спрашивать завтра не пришлось. Как раз в эту минуту за окном кто-то тихонько засвистел. Вастик вскочил на кровати и выглянул: под фонарём стоял Филимон, с палкой, с термосом и с маленькой скамеечкой под мышкой.

Мама посмотрела на Вастика, Вастик посмотрел на маму, и мама — честное слово! — сказала:

— Ну ладно. Пять минут. В пижаме. И в тапочках.

Они тихо, чтобы не разбудить папу, вышли на крыльцо. Ночь была тёплая, пахло травой и чем-то сладким — наверное, пирогом, который остывал на окне у соседей.

— Добрый вечер, Филимон, — сказал Вастик через калитку. — А вы почему не спите?

Филимон обернулся, улыбнулся в усы, поставил скамеечку у фонаря и сел.

— Я сплю, — сказал он. — Днём. Как совы. А ночью у меня работа.

— Какая? Фонари ведь уже горят.

— Горят, — кивнул Филимон. — Но за ними надо приглядывать. Вдруг какой-нибудь замигает? Вдруг устанет? Фонари, они как люди. Иногда им тоже бывает одиноко. Особенно в самую глубокую ночь. Когда все спят. Тогда я прихожу, сажусь рядом. И фонарю становится не так одиноко. И он светит ровнее.

Вастик посмотрел на фонарь. Он и правда светил ровно-ровно, тёплым жёлтым кругом, и в этом круге медленно кружились мотыльки, будто танцевали под музыку, которую слышали только они.

— А вам не скучно? — спросил Вастик. — Одному?

— Почему одному? — удивился Филимон. — Со мной фонарь. И мотыльки. И сверчок вон под тем кустом. Слышишь? Он со мной каждую ночь разговаривает. Он говорит одно и то же: «Тирр-тирр». Но очень по-разному.

Вастик прислушался. Сверчок и правда говорил своё «тирр-тирр» то тише, то громче, а то совсем медленно, будто засыпал.