скачать книгу бесплатно
Отец поднимает сумку, проходят мимо.
Останавливаю девочку.
– Так что же там у вас?
Она с готовностью показывает мне огромного таракана.
– И что? – не догадываюсь я.
– Это жвачка! – девочка радостно улыбается мне.
– Таракан?
– Нет, в пакетике под ним.
Желание поощрить детский бизнес пропадает. Никто у них ничего не купил. Папа с дочкой стали жертвой собственной оригинальности. Таракан и жвачка. Папа и дочка. Таракан, конечно, папа. Если он уже приспособил дочку, то – страшно подумать, чем же занимаются мама и бабушка? Да и теща, небось, при деле. Дома, наверное, у них была дискуссия, возможно, даже поссорились с женой. Но – настоял. Видно такой – из дрессировщиков. Адаптирует к суровой действительности.
«Вучысь дачушка танчыць, працаваць гора наyчыць! (Учись, доченька, танцевать, работать горе научит)» – гласит белорусская народная мудрость. Для жизни нужнее запас счастья, который мы несем из детства, чем опасливая и методическая подготовка к ней.
Дети, у которых было счастливое детство, оказываются психологически непотопляемыми. Хотя в высококонкурентных областях и не достигают вершин. Но на любых вершинах холодно, там нет никакого счастья. На парашюте детства мы медленно опускаемся с небес на такую понятную и геометрически ясную землю. Оказавшись по приземлении в сумрачном лесу, мы все же не впадаем в отчаянье. Мы помним, что он граничит с полем и лугом. И надо только довериться ручейку, чтобы выйти к свету.
Видимо у папы подсознательное желание разделить собственное социальное унижение – он явно из советских интеллигентов – на всех членов семьи. Если уж меня втоптали в грязь, то и я в долгу не останусь – всех заляпаю.
Представить себя на его месте? С больной женой, полусумасшедшей тещей, которая не тому отдала свою драгоценную доченьку. С государственной зарплатой оборонного предприятия, которая сделала его вегетарианцем. Или с пособием по безработице. Куда бы ты отправил своего ребенка? Тем, кто честно растит детей в наше время, надо ставить памятник при жизни. Из цветного металла. Чтобы в любой момент могли сдать за наличные и дотянуть до лучших времен.
Напротив, через скамейку, молодая пара. Сияют новенькие узенькие колечки. Видно, что они как-то очень вместе. Она положила ему голову на плечо. У нее скошенный подбородок и широко расставленные, навыкате, глаза. Короткий вздернутый носик с поднятой верхней губой. Когда улыбается, высоко обнажаются десны. А он – живой контраст и дополнение: подбородок выдается вперед, глаза глубоко посажены, рядом с переносицей. Длинный крючковатый нос. Он жгучий брюнет, она пепельная блондинка. Нарочно не подберешь. Надо же, встретились, понравились друг другу, поженились. Действительно, противоположности сходятся. Самая убедительная иллюстрация этого тезиса. Могли бы зарабатывать на своей свадебной фотографии. Возможно, эти крайности на грани уродства будут немного сглажены в детях. Этакая дополнительность на внешнем уровне. Недостатки характеров не так очевидны и поэтому найти свое психологическое дополнение гораздо сложнее.
Парень в тельняшке дремлет, скрестив руки на животе и уронив голову на грудь. Конечно, ему снится его соба-ачка.
Электричка влетает в зеленый тоннель. Запах нагретой солнцем хвои, золотой зверобой на откосах, красный клевер.
Дачные платформы. Чапаевка. Полушкино. Санаторная. Народ начинает рассасываться. Дачки до горизонта. Как на кладбище в Митино. Домики еще советского образца по китайскому варианту. Плюс шанхаизация всей страны. Ближе к Тучково пошли коттеджи, в основном недостроенные. А сколько их по всему Подмосковью. Кто и когда их будет достраивать? На десяти, на шести сотках. Таким зданиям нужно не меньше гектара. Но – скорее-скорее! – воткнуть в землю свое упавшее с неба богатство. За Тучково опять дачки. Страстное желание иметь что-то хоть маленькое, но свое. Людей слишком быстро бросали в будущее, грубо отрывая от привычного и милого уклада жизни. Они обреченно шагали вперед, повернув головы назад. Ну, вот и пришли.
Собственность успокаивает. Независимо от размеров. Получили свои погремушки и успокоились. Для многих это реальное подспорье, особенно для пенсионеров, уезжающих на все лето. Хотя занятие абсолютно не рентабельное. Главное – что при деле. Социальная нора. Уткнулись, как кроты, и счастливы, что не сажают, не гонят на лесоповал, на нефте-и-газодобычу. Зачем их сажать? Они сами себя посадили – в грядки.
В вагоне уже человек десять, не больше. Пара в конце вагона. Мужчина спиной ко мне. Блестят аккуратно подстриженные черные волосы, дразнит глаз ярко-желтая майка. Напротив него женщина лет сорока, с выразительным худощавым лицом. Над высоким лбом густая рыжая шапка химической завивки. Сильные загорелые руки лежат на перекладине тележки. Она периодически что-то спрашивает, мужчина отвечает. Наши люди. Пересел поближе, чтобы слышать.
– Ну, так что же нам, бедным, делать? – твердо спрашивает она у мужчины.
– А ничего не делать. Бросать работу.
– А пенсия как же?
– А кто тебе ее платить будет? Народ вымирает, молодежь работать не хочет, торгует. Да и доживешь ли?
– Что ж ты уже хоронишь. Но кто-то ведь должен на производстве работать. Так же нельзя.
– Вот дура-баба! Чего ты за производство беспокоишься? О себе думай, пока выдалась такая возможность. Они-то что – о производстве думают? Обогащайся, пока опять все не завинтили. А закрутят покрепче, чем при коммунистах – не трепыхнешься.
– Люди же надеются на что-то, работают.
– Тупорылых всегда хватало. Союз развалили – и Россию развалят. Чечня – только начало. Там с ними воюют, а в Москве им все продают.
–Так Путин же…
–Заколебал уже твой Путин, без году неделя у власти, а только и слышишь: Путин, Путин. И он обломает зубы. Ты что, думаешь, люди туда деньги зря бухают? Югославия? Видела? Так же и сильная Россия никому не нужна.
– Если не захотим, так и не развалится.
– Союз тоже не хотели разваливать.
– Значит, хотели.
– А референдум! Забыла? Им надо знать, что думает народ, чтоб поступать наоборот.
– Что референдум? Когда подписали соглашение, никто и не рыпнулся. Значит, хотели. Вон царя в 17-м захотели скинуть и скинули.
– Царя вспомнила! Там без вас обошлось. Что вы хотите, чего вы не хотите – никого это не колышет. Серая скотинка. Что вам ни скинут, то и прожуете. Все в выборы с вами играются, а вы, довольные, голосуете. Демократия! Нет, такой тупости, как в России, нигде не найдешь. Привыкли начальству в рот глядеть и все по команде делать. Албанию возьми – на карте не разглядишь. Им одного МММ хватило, чтобы все разнесли. Только на себя надейся, только о себе думай. Вертись, пока молодая и здоровая. Я уже семь лет как бросил ишачить. Дом выстроил.
– Коттедж?
– Ну, коттедж не коттедж, а вполне приличный дом, со всеми удобствами. Будет что детям оставить. Старшей высшее образование даю.
– Платное?
– Ну а какое же? На бесплатном только дети начальников до профессоров. Еще два курса. Врачом будет. Я ее в Минске пристроил, там дешевле, да и спокойнее, чем в Москве. Ничего не взрывается, да и бандитизма такого нету. Лукашенко, как Наполеон когда-то, быстро все шайки оприходовал. У двоюродной сестры живет. Тоже плачу.
– Ну и где ж они работать будут – эти врачи, что за деньги учатся? Им столицы подавай. А кто ж нас лечить будет?
– А зачем вас лечить? Разбаловались при советской власти. А как при царе-батюшке жили? Без никаких врачей, без больничных, без санаториев, без всяких инвалидностей, без пенсий. Но хлебом всю Европу кормили. Сами, правда, с голоду пухли, лебеду ели, да и средняя продолжительность жизни до сорока не дотягивала.
– Немного осталось, догоним.
– А, на наш век нефти хватит, а что там будет лет через 50 никому не известно. Задача у нас одна: поднять детей и протолкнуть их дальше. Если повезет, то и внуков дождаться.
– И ты ничего не знаешь. Я ж спрашиваю, что нам, бедным, делать, всем нам?
– Я тебе все сказал! Чего тут непонятного? Колхозы кончились, каждый сам по себе!
– Господи, как все надоело! – Женщина повернулась к окну и тяжело замолчала.
Помню, у нас на филфаке в БГУ стажировалась француженка из Сорбонны. Жизнерадостная южанка Жани. С третьего курса ей выплачивали зарплату учителя. За это она должна была отработать 15 лет в государственной системе образования. Вероятно, со временем что-то подобное будет и у нас. А сейчас выпускники мединститута или педвуза идут туда, где знания их никому не нужны, но где зарплата раз в 10 больше, чем у врача или педагога. Моя воспитанница, получив диплом, пристроилась в банке – поднимать телефонную трубку всего лишь за 600 долларов. Получая такие деньги, она принялась за мое воспитание. К роли воспитанника я оказался не готов.
Подъезжая к Можайску (память о Литве? Мажас – малый, есть и городок Мажейкяй), Света, оказавшаяся худой и высокой бабой с резкими чертами лица, тряхнула собачьего любимчика. Он сразу открыл глаза и послушно встал, как будто только и ждал ее неласкового прикосновения. Выволакивает тюк. Все с тем же тоскливо-собачьим выражением влажных глаз. Мужики, мирно дремавшие всю дорогу, помогают ему выгрузиться. Что-то обсуждают на перроне. Света, подняв руки, подбирает в узел свои жидкие белобрысые волосы. Она выше своего парня на полголовы и лет на пять старше. Да и вдобавок плоская, как доска. Может, она ему никто, просто подельница?
Ну, вот и последний перегон до Бородино. Надо же, сколько проехал зайцем. Воскресенье, контролеры тоже люди.
Одуряющий запах скошенного сена. Именно этот запах, рассказывала одна дама, и поразил ее в Париже – в разгар нашей зимы. А также клошары – французские бомжи. Эти впечатления были сильнее, чем от Лувра и Эйфелевой башни. Но самые страшные бомжи, как рассказывают, все же в Лондоне. Странно, за границу мне совсем не хочется. С годами все больше ценишь привычное и знакомое. В общем-то, я домосед, мне хватает ежегодного маятника Москва – Минск. Да еще мой любимый Крым, когда средства позволяют.
Два раза был и со своей воспитанницей. Первый раз, в 1994-ом поставили с ней рекорд. Приятель звонит из Коктебеля и захлебывается от восторга – дешевизна небывалая. Соблазнил. Продал Платона, Литературную энциклопедию, которую собирал почти тридцать лет, Антологию мировой философии. Насобирал 80 баксов. Воспитанница добавила 60 отпускных скромной школьной учительницы. В итоге после 16 дней, с дорогой, у нас оставалось еще 20. А съездить надо было обязательно: в свои двадцать два она еще ни разу не была на море. Семья была не богатая, отдыхали на своих шести сотках. Никаких излишеств, дочкам даже конфет не покупали, только протертая смородина с сахаром. Зато на зубах ни одного пятнышка, улыбки у сестричек были суперголливудские. При советской власти отец дорос до парторга завода, оставаясь активно верующим. При новой работал на строительстве храма Христа-спасителя. С горечью рассказывал, какие грязные гешефты там проворачивались. Я любовался ее восторгом, а потом облупленным носом. Всё не верила, что даже и не жаркое по московским меркам солнце может как-то повредить ее красоте. Осталась наша фотография на фоне профиля Волошина. А Платон и Антология потом ко мне вернулись. И последний том энциклопедии. Достались в наследство от старшего друга – Володи Бурича. После Крыма оказались в Минске. Там я получил самый большой по весу гонорар – полный пакет зайцев. Благодаря переводу романа моего кормилица-курда. Хватило, чтобы приодеть мою Светочку в магазине минского дома моделей.
Люблю Москву, ее вольный и прихотливый облик, хотя жить в ней уже практически невозможно – нечем дышать, в буквальном смысле. Квадратно-гнездовой Питер просто угнетает, самый противоестественный город – нагромождение камня в болоте. И все это расположено в одной плоскости – размазано, как блин на сковородке. Немного примиряют с ним нежные женские лица – от невской воды. Минск я в состоянии выдержать максимум неделю. Этот город родной, нелюбимый европейской тоской заражен. В нем какая-то непроявленность, пресность. Хотя для обычной жизни он очень удобен, все рядом, всегда чистый – традиция субботников там не прерывалась. Много красивых ухоженных женщин, одухотворенных девичьих лиц. Но также алкоголиков и самоубийц.
Белорусская ментальность явлена прежде всего, как деревенская, на городских улицах она себя еще не нашла, поэтому я успокаиваюсь только, добравшись до своей деревни, где в состоянии выдержать целое лето. Только там – в стенах дедовского дома, в кресле-качалке под яблоней – я чувствую себя максимально свободным и защищенным. А как радостно ныряешь потом в московские водовороты. Отдаешься мощным потокам, чувствуя себя ладьей на стрежне. Или Стенькой Разиным, готовым топить княжну за княжной. Правда, месяца через три княжна выбирается и начинает мочить того же Стеньку. Ближе к весне, повторяя строки самой непоседливой минской поэтессы Любы Турбиной («Не доехать до Волги позорно, а за Волгой еще вся Сибирь!»), подумываю о Байкале, о Камчатке. В конце концов, и до Владивостока можно добраться на электричке.
Природа привлекает меня больше, чем цивилизация. Она для меня лишь цветные бумажки, все менее обеспечиваемые золотым запасом природы. Это еще раз доказывает, что я белорус. Мужик-белорус. В свое время подсмеивались над Якубом Коласом, который расстраивался, не обнаружив грибов в Булонском лесу. Лес без грибов – это сочетание было для него противоестественно и абсурдно. Хуже всякого сюрреализма. Как можно восхищаться Парижем, если нарушена незыблемая и священная связь. Любопытно, что на том же конгрессе и Пастернак, представитель более рафинированной культуры, настаивал, что поэзия – в траве. Тогда это могло казаться всего лишь поэтической вольностью. Хотя уже был и Уитмен со своими листьями травы.
Да, поэты всегда помнят о главном. Именно для белоруса, предпочитающего живое и вечное каменному и преходящему, встреча с Чернобылем оказалась катастрофой. Цивилизация ударила прямо в сердце мира. Мать-природа обернулась коварным и безжалостным врагом. Река, Лес, Трава, Земля – все было постоянным и привычным хранителем жизни. В постчернобыльском мире люди лишились вечных вещей, того единственного бессмертия, что было в запасе у человеческого рода. Мы еще не знаем, какие метафизические мутации вызовет осознание этого факта. Прощание с вечностью – так называлась моя новомировская рецензия на книгу Алексиевич.
Солнце просвечивает, а ветерок продувает вагон, еще недавно набитый битком, безотказно вбиравший всех, кому надо было куда-то двигаться в этом летнем, снисходительно-добром и бесконечном пространстве. Вагон покачивается, позвякивают, перекатываются пустые бутылки, шелестят обертки и брошенные газеты.
Я снова на старом месте у входа. Кроме меня, в вагоне еще двое – нарядная молодая пара. Я и не заметил, когда они появились. Девушка в классической белой блузке – не дешевенькой, видно, – и в черных тонких шальварах. Короткая пышная стрижка, тонкий орлиный нос. Красивая длинная шея пленительно переходит в линию плеч. В ней много породы и бездна вкуса. Она с большим букетом чайных роз, осторожно высовывающих свои гладкие головки из блестящей упаковки, перевязанной лентой. Девушка периодически склоняется к розам, осторожно вдыхает их аромат. Подносит букет к лицу своего спутника. Он вежливо склоняется, нюхает, но, как и положено деловому мужчине, не придает этому значения. Он о чем-то думает. Есть проблемы. Как подставить коллегу по бизнесу и присвоить его пай? Или кого-то надо всё же пристрелить? Парень периодически достает сотовый и отдает какие-то распоряжения: «Все! Я сказал!»
В тамбуре появляется энергичный мужчина в железнодорожной форме. Машинист или помощник машиниста. Контролеры в одиночку не ходят. Тем более перед конечной станцией. Однако он требует у молодых людей билеты. Обидно. Молодой человек с достоинством достает бумажник – «Сколько с нас?». Контролер получает деньги, выписывает какую-то бумажку или даже две. Три зайца в одном вагоне. Но с меня-то он ничего не получит. Проходит мимо, как будто и не собирается спрашивать. Аппетит утолил. Может, и не спросил бы, если бы я сделал вид, что сплю. Но исполнение служебного долга казалось ему чисто формальным и не предвещающим никаких проблем. Все-таки на профессионального зайца я ещё не похож. «Ваш?» Я спокойно протягиваю ему свой билет до Одинцова.
Он недоуменно разглядывает билет, потом меня, потом опять билет, как будто там моя фотография и он сверяет ее с оригиналом. Возвращает. Делает шаг дальше, но вдруг оборачивается и говорит с неожиданной обидой:
– Совести у вас нет!
Обида оттого, наверно, что он обманулся моей внешностью законопослушного гражданина. Но я тоже в нем обманулся. Так что мы квиты.
Наличие совести связано с определенным материальным достатком. Есть некий минимальный уровень, на котором она появляется, и некий максимальный, на котором она снова исчезает. Нищета и богатство в совести не нуждаются. Хотя может быть и нуждаются, просто для них это недосягаемо. Нищий до нее не дотягивает, а богатый ею тяготится. Совестливый нищий – почти покойник или святой. Что, впрочем, одно и тоже. Совестливый богач – почти бедняк.
В любом обществе мораль держится на среднем классе, именно ему нужен порядок, закон, культура, наука. Религия? Она среднему человеку не нужна. Ему хватает здравого смысла, чтобы оставаться честным в отношениях с другими людьми. Наличие здравого смысла свидетельствует также и о достаточно устойчивой психике, не нуждающейся ни в каких метафизических подпорках. Да, тайна мира существует, многое для нас останется навсегда непознанным. Но это еще не повод давать делать на этом бизнес и попам. Паразитов и без них хватает.
Процесс секуляризации в Европе начался именно с появлением и ростом среднего класса. Религия нужна богатым и нищим, чтобы смягчать крайности их противостояния. Сегодняшние «новые русские» болезненно ощущают недостаток своей легитимности. Им нужна поддержка свыше, и церковь лицемерно-благостно дарует ее. Не даром, конечно. Особенно смешон какой-нибудь поп, освящающий, офис, а потом активно работающий челюстями и дегустирующий заморские зелья. «А если наша религия и требует от нас силы, – замечал Макиавелли, – то лишь для того, чтобы мы были в состоянии терпеть, а не для того, чтобы мы свершали мужественные деяния. Такой образ жизни сделал, по-моему, мир слабым и отдал его во власть негодяев: они могут безбоязненно распоряжаться в нем как угодно, видя, что все люди, желая попасть в рай, больше помышляют о том, как бы стерпеть побои, нежели о том, как бы за них расплатиться».
Процесс секуляризации в России за 70 лет официального атеизма так и не совершился. Прежде всего потому, что власть оказалась сплавлена с другой религией, воюющей только с формами своей предшественницы, но отнюдь не с ее сутью – это подмыло бы и ее собственный фундамент. Чудо, тайна, авторитет – также присутствовали в ее святцах. Так же, как и мощи, казалось бы, вполне светских пророков. Социализм, что было неизбежно в духовном пространстве России, оказался тоже религией, отозвавшейся на эсхатологические ожидания народа. Поэтому нынешние коммунисты так легко поменяли партбилеты на крестики. С таким же религиозным пылом Россия бросилась в перестройку, к кумирам рынка и частного предпринимательства.
Есть некая одержимость в российском характере, горячая азиатская кровь, периодически вспыхивающая и доводящая до абсурда любую идею, которой она воспламенилась.
Только в Москве, уже за тридцать, я впервые понял, что, несмотря на общность языка и культуры, я все-таки белорус, нечто достаточно отличное от того русского типа, который был явлен всему миру в героях Достоевского. Но, безусловно, в своем маниакально-депрессивном варианте. Именно такая Россия нужна Западу. Именно такую Россию мы и явили в последнее десятилетие, когда власть от Мышкина стремительно перешла к Рогожину. В такой России невозможна никакая демократия. Такая Россия годна лишь на то, чтобы оставаться сырьевым придатком цивилизации.
Современные французские писатели на недавнем круглом столе в «Иностранной литературе» были очень удивлены тем, что символ русского духа, оказывается, все-таки не Достоевский, а Пушкин. Мы сумели утаить это от Запада. Не экспортные, непереводные и непереводимые авторы в большей степени хранят дух народа, его неразменный золотой запас. Любимое и дорогое берегут от чужого глаза. Рекламируя свои слабости, Россия постоянно провоцирует соседей. Радостно устремляясь к героям Достоевского, они вдруг испуганно сталкиваются с героями Пушкина. И к такой встрече оказываются не готовы. Это доказывает опыт и Наполеона, и Гитлера, и сегодняшних доброхотов из числа наших заклятых друзей.
Бородино—Вязьма
Вот и конечная. Осторожно спускаюсь из вагона. Ноги как ватные, того и гляди соскользнут со ступеньки. Рядом с платформой с десяток дубов. Я задерживаюсь на них взглядом – возможно, они видели Кутузова и Наполеона. Хотя уважал бы их не меньше, если бы они никого не видели. Дерево – самое благородное создание природы, терпеливо создающее нам среду обитания, дарящее кислород и спокойно жертвующее собой для всех наших прихотей.
Слева от компании дубов сухощавый мужик лет семидесяти бодро ворошит сено. Загорелый мальчик дошкольного возраста с белобрысой выгоревшей головой ходит за ним как привязанный. Не колется ему. Ишь, в сандаликах.
– Иди посиди в тенечке! – поворачивается к нему дед.
– Не хочу!
– Опять голову нагреешь, бабушка ругать нас будет.
Мальчик внимательно глядит на выходящих из электрички.
– А мама приедет?
– Приедет.
– С папой?
– Не знаю.
– А где папа?
– Собакам сено косит.
– В Америке?
– Может, и в Америке.
– Я скоро вырасту и поеду к нему!
– Поедешь, если молоко будешь пить.
Малыш задумывается и опускает голову.
Электричка выплеснула последних пассажиров и укатила на заслуженный отдых. От перрона до станции метров двести. Молодую пару встречают двубортные костюмы – стриженные затылки, оттопыренные зады. Девушки обнимаются, щечка к щечке. За деревьями серебрятся иномарки.
Спустился к дубам. По жесткой щетинке недавно сбритой травы прохожу к самому большому дереву. Сажусь лицом к солнцу, прислоняясь к шероховатому, хорошо прогретому стволу. Слева пути с переплетениями проводов над ними, передо мной мужик с малышом. Картинка из собственного детства. Солнышко… Почти с той же интонацией, как парень: «соба-ачка». Немного озяб на сквозняках. Тем более после моей печки. Тишина, шелест листвы, горьковатый запах коры, сохнущего сена.
– Семен! – раздается вдруг резкий голос за левым плечом. – Иди сюда!
– Чё там у вас? – останавливается мой дед. Мальчик замирает и встревожено глядит на мужчин.
– Чё ни чё, а чего-то есть!
– Сейчас, сгребу.
– Да мать с ним! Сгребешь до вечера!
– Горит?
– Ну чего трепаться, иди.
Повернул голову – метрах в десяти за моей спиной заманчиво расстелена газета. На ней значительно стоит полуторалитровая пластиковая бутылка и валяются белые одноразовые стаканчики многократного российского использования. Два мужика, худой и полный, тоже в годах, мостятся возле.
Семен крепко втыкает грабли в землю.
– Будь тут! – строго приказывает мальчику. Пригладив свои седоватые волосы, двинулся к приятелям, как-то, совсем по-городскому не обращая на меня никакого внимания. Мол, много тут разного сброда шастает. Белорус бы, конечно, поздоровался, сказал бы пару слов. Разведал бы – что за человек объявился на горизонте и чего можно от него ожидать.
– Чё отмечаем? – поинтересовался Семен явно для формы.
– Так праздник же!