Валерий Городецкий.

Гаврош или Поэты не пьют американо



скачать книгу бесплатно

Есть люди, жизнь которых порой похожа на бенгальский огонь, вспыхивающий в темноте и наполняющий ее новогодним свечением, то угасая, то вновь разгораясь и разбрасывая снопы искр вокруг. А в коробке таких огней десяток, и если их достать и поднести к первому, то они тоже вспыхнут, и неожиданно станет светло как днем.

И даже если представить, что бенгальские огни могут думать, то никто из них не знает, и никогда не узнает, откуда взялся первый, и кто его зажег, но в том и нет необходимости.

Они навсегда запомнят лишь самый первый миг, когда что-то яркое вдруг вспыхнуло совсем рядом, и там, где была тьма, теперь возник свет. Да и жизнь бенгальского огня столь коротка, что думать было бы некогда, ведь ему еще надо успеть сделать много дел, которые он считает такими важными.

А если бенгальский огонь так никто и не зажег, то будто ждет он своего часа во тьме, и шансов выбраться к свету нет. Но даже там, в абсолютной тьме, всегда есть надежда и память.

Потому, если тьма длится бесконечно долго, все равно остается хоть и маленький, но шанс. И ничто не светит ярче, чем хорошая песня. А для стоящей песни есть своя история, которую ты можешь придумать, иначе ту песню не стоило бы и слушать. И неважно, что кроме тебя та история никому неизвестна, а иные скажут, что все это вымысел. Не зря известный Физик все-таки признался, что все относительно в этом мире. А нам, лирикам, и вовсе нет дела до того, что есть правда, а что вымысел, ибо грань между ними придумана физиками, что окончательно станет ясно, когда вы перевернете последнюю страницу. Потому особенно важно отметить, что

Все имена, фамилии и прозвища, приведенные в этой книге, суть

плод воображения автора

и не имеют к реальным

событиям никакого отношения.

«…Но скажу тебе также и то, что ты менее всего должен приписывать успех своему искусству и мастерству – весь успех на стороне натуры твоей…на общем созерцании, на поэзии чувства, на искренности, которая… как мне кажется, дала себе некоторую волю. Вот тебе лучшее доказательство, какое великое дело искренность в искусстве. Люди охотно простят все недостатки и ошибки за возбужденную в них симпатию. Ты же собственно лирик, и только то удается тебе, к чему ты расположен субъективно.

Да и не старайся нравиться большинству; и для тебя большинство придет, но только в последствии, как пришло оно потом для Пушкина, которого оно почитает понаслышке, по установившемуся авторитету, а вовсе не по внутреннему своему сознанию.

А потом вообще надо тебе как можно меньше иметь в виду эффект, а следить только одну жизненную правду. Не забудь потом, что русские… любят тебя не за объективность твою, но за тот романтизм чувства, за те высшие и благороднейшие стремления, которые поэтически проступают в твоих произведениях, словом, за идеальную сторону их.

… Школа не усматривающая жизненной … стороны вещей – есть ложь и мертвечина – и публика права в том, что смотрит равнодушно на наших натуралистов.

Наша публика очевидно жаждет содержания, нравственного содержания и за него готова простить все неудачи формы.

А от дидактики спасет тебя твое поэтическое чувство…»

Из письма Боткина – Тургеневу

Москва, 10 ноября, 1856

Шаг

От любви до поэзии

тоже один шаг.


В ДК Ленсовета время остановилось.

Все, как и 20 лет назад. Те же кресла, те же кулисы, и то же богемное кафе. Мы решили сесть в зале. Пришлось побеспокоить тех, кто пришел раньше, и нехотя приподнимался, пропуская и давая всем видом понять, что те, кто опаздывают, лишь отвлекают людей, которые пришли приобщиться к прекрасному. Мягкие красные кресла со скрипом поднимались секунд на семь и опять опускались все с тем же скрипом, приминаемые телами зрителей, предвкушающих действо.

Сели рядом с высокомерной женщиной, по виду главбухом, с синим платком на шее и в кремовом брючном костюме. На вид ей было за 40. Строгое выразительное лицо, аккуратно украшенное косметикой, слегка намекало, что она пришла сюда скорее за «неким смыслом», нежели за драйвом.

Это всегда один на один. Не надо юлить, называть эти вещи красивыми и изысканными словами. Она либо дошла до тебя, либо нет.

Тебе может казаться, что ты сидишь, а она там пляшет. Что твоя позиция в засаде, за десятком рядов. Что ты упакован и уверен в себе. Еще у тебя есть ключи от авто, стоящего за углом. В конце концов, твой кошелек не пуст, а это тоже какой-никакой, но вполне весомый аргумент. Это дает чувство уверенности и стабильности. Но не здесь. Не обманывай себя. Игра заключается в том, что в зале вас двое – ты и она, и она хочет тебя достать. Очень хочет. И ты тоже этого хочешь. Но, возможно, ты «взрослый» и потому играешь в прятки, спрятавшись на десятом ряду. Правда в том, что она ищет тебя, постоянно ищет. Ее прицел рыщет по залу, подобно прожекторам из фильмов про войну, разыскивающим самолеты, для того, чтобы высветить их на ночном небе. Высветить и больше уже не упустить. Если она тебя достанет, то назад пути не будет. Ты попал и ты пропал. Это страшно. Ты ведь цивилизован, и многие вещи сейчас могут показаться вне приличий. Таковы правила. Потому прятаться надо сильнее. А она будет искать еще громче. Так ей легче. Но зачем-то ты сюда пришел, а значит, она тебя уже зацепила. И остается только подсечь. И если она не нашла тебя даже на «Винограде» или на «Небе», то что ты будешь делать, когда начнется «Земляничная»? Что чувствуют змеи, когда слышат дудочку факира? Ты понимаешь сейчас этих змей? Это, сидя за партой, ты высокомерно насмехался над змеями под рассказы учителя о каких-то там звуках, которые резонируют в голове существа, находящегося гораздо ниже тебя на эволюционной лестнице. Сможешь ли ты продолжать игру в кошки-мышки, если она вдруг выдаст «Актрису» в тот самый момент, когда ты уже колеблешься – вперед или назад. Быть или не быть? И кто ты? Охотник или жертва? Субъект или объект? Цель или стрелок? Если вы сольетесь воедино, то имеет ли смысл прятаться? От кого – от себя? А может взять и взобраться на сцену? Если ты больше не жертва, то может быть ты и есть охотник? Тогда почему ты не на сцене? А те люди, про которых по ящику говорили, будто они срывают с кого-то майку или рвут на части джинсы? Они действительно сумасшедшие? Я их жалею? Их нужно лечить? А если я не способен на большее, чем нажать кнопку телевизора (уже даже не телевизора, а пульта, лежащего под рукой), то какова мне цена?

Да, я опоздал, но не потому, что позволил себе отвлечься на что-то меньшее. Я вез Гавроша. Вы понимаете меня? Я вез из аэропорта Гавроша на ее же концерт в ДК Ленсовета. Она сказала, что без нее не начнут. И в этом, конечно же, была права. Потом я заскочил у «Петроградки» в общеизвестное заведение, где можно съесть гамбургер и пошел на концерт.

Женщина слева – постепенно поднимала руки, потом она стала хлопать. Тушь текла по ее лицу, но она не замечала, раскачиваясь в такт ударным Митрича. Потом поднялась и побежала вперед, ее синий платок мелькал среди людей под сценой, приближаясь к «алтарю». Еще пару минут, и она карабкается на сцену. Нет, не карабкается, она взбирается, покоряя свой Эверест. Ведь Эверест у каждого свой. Ей многое пришлось преодолеть – ряды поклонников, локти, металлические ограждения и перекладины под сценой.

Над чем не стоит смеяться, так это над чужими Эверестами. Никогда не знаешь, что человек преодолел по пути к той точке, в которой он сейчас есть. И может показаться, что он катится вниз по социальной лестнице, а завтра окажется, что он пролетел мимо тебя на лифте, несущем его вверх со скоростью штормового ветра.

Последним, как всегда, стоял охранник, по центру, почти под микрофоном. Его каменные скулы и играющие желваки излучали сакраментальное «Ты не пройдешь!». Женщина знала, что тут и правда не пройти, она напряглась, но не сдалась. Она сжалась в комок, но не могла же она отступить на глазах у всего зала.

Она уже готовилась к последнему решающему прыжку, когда Гаврош произнесла в микрофон «Стойте». Она подняла руку и просто громко сказала: «Стойте!». Музыка замолкла, и в зале включили свет.

«Я прошу, чтобы вы пропустили эту женщину»,– произнесла в микрофон Гаврош, смотря вниз.

Охранник не только посторонился, но протянул руку, помогая женщине взобраться на сцену.

Она долго что-то говорила Гаврошу на ухо и, судя по дрожащим плечам, что-то важное для нее, что-то, копившееся годами, (а люди часто говорят Гаврошу именно то самое,– то, что копилось годами).

Гаврош ее обняла, что-то шепнула, женщина развернулась и пошла в зал. Охранник снова подал ей руку, теперь уже как джентльмен, который подает руку даме, выходящей из лимузина.

Снова грянули ударные и музыка продолжила свой стремительный бег, смывая те мелкие преграды и шероховатости, что возникали на ее пути…

Вступление

Если красота решит наконец спасти мир,

то почему бы ей не начать с нас?


Когда все началось, мне было двадцать пять. Я решил записать то, что помню о Гавроше, пока воспоминания еще живы и не покрылись туманной пеленой, отделяющей нас от событий прошлого и делающей их нереальными и с каждым днем становящимися похожими на затертые корешки старых книг, про которые можно лишь сказать, что это точно случилось не со мной.

Мне все равно, что обо мне подумают мои товарищи. Я спрятался за границей общения. Все аккаунты удалены, и никто не знает ни моего телефона, ни адреса.

Я не знаю, было ли это на самом деле, или все только приснилось мне. Особенно сейчас, когда я живу далеко, и у меня все более-менее хорошо.

С каждым днем я чувствую, что друзья моей молодости становятся все дальше, их образы все более расплывчаты, и я хочу запечатлеть все это скорее для себя, пока помню. Когда ты меняешь место жительства и совершаешь скачок в другую цивилизацию, с другими устоями, обычаями, а главное, способами мышления, рано или поздно ты будешь обязан забыть прошлое. Забыть не полностью, но отречься, принять другие правила игры. Если ты уехал, то выходит, что у тебя была одна цель – уехать, а, значит, ты ее уже достиг. Ты победил, и неважно, какой ценой.

Но у меня нет чувства победы и свободы. У всех окружающих, кого удалось вытащить из панциря на откровенный разговор, это чувство есть, а у меня – нет.

Самое ужасное в том, что я перестал читать. Я потерял Маркеса и Пелевина, Улицкую и Бунина, Веллера, Кортасара и даже старика Толкиена. Пытался, заходил в магазин, брал книгу, листал ее минут пятнадцать и ставил на место. Что-то вдруг изменилось. Щелк – и больше неинтересно.

Гаврош как-то умудрилась ухватить жизнь за шкирку и оседлать страшную карму российского Поэта. Потому важно изложить подробнее те ее черты, которые, возможно, постоянно остаются за кадром.

Я так вам скажу: где хорошо Поэту, там будет хорошо и всем остальным.

Я устраивался на работу, ходил на курсы, путешествовал, но она держит меня. Я знаю, что слишком многим ей обязан, что мой долг – отразить все так, как это осталось в моей памяти, ибо таков был наш негласный уговор, который я должен исполнить перед судьбой за то, что этот билет вытащил именно я. И пока уговор не будет исполнен, я не смогу заниматься чем-то еще.

Я покажу вам своего Гавроша, такого, каким она осталась в моей памяти. Когда ты далеко, то можешь ощущать больше свободы. Не безнаказанность, но возможность приоткрыть потаенные уголки, которые держишь закрытыми скорее из страха получить плевок прямо в душу – такой, после которого твоя раковина закроется уже навсегда.

Нет поместий и графств, где можно было бы «провести пару лет вдали от городской суеты», лениво макая перо в чернильницу и предаваясь воспоминаниям и думам о былом. Если не газета или «ящик», то сети тебя достанут на Гоа или на Южном Полюсе. Где бы ты ни был. Так зачем ждать?! Лучше раньше, чем никогда. Нанесем удар первыми.

Вчера отдадим газетам, их век также краток, как жизнь шелухи, из которой они состоят. В конце концов, кому место на страницах наших книг?

Да, и вот еще что: грязи не будет, ибо к Поэтам грязь не прилипает.

Чирица

Смех да слезы, а чем еще жить

Костя


К нам в школу приехал Костя Кинчев. Неплохо, да?

У одной девочки, что училась на год младше, мама работала в рок-клубе, и она договорилась с КК о небольшой халтуре. По счастливому стечению обстоятельств моя мама с той женщиной была хорошо знакома и сообщила мне об этом первому в школе.

Конечно, все это не могло случиться, не будь в школе директором не кто иной, как настоящий учитель – Леонид Франциевич Чирица.

Леонид Франциевич был человеком справедливым, интеллигентным и мудрым. Он сколотил вокруг себя команду, в которой людей с мышлением обыденным и стандартным почти не было… Видать так уж положено, чтобы человек интересный был слегка не от мира сего. Но только слегка, конечно, иначе в школе долго не проработаешь. Определенная степень ненормальности – это явный показатель правильного хода вещей.

Леонид Франциевич мог рискнуть, когда дело того стоило. Учителем физкультуры у нас был Дим Димыч, человек, побывавший в местах не столь отдаленных (как часто бывало, ни за что). Но человек правильный, а потому вопреки всем законам ленинградской школы времен эпохи застоя Чирица взял его учителем, подставляя себя, но воплощая тем самым справедливость.

Про Чирицу в Веселом Поселке ходило много историй – интересных и непонятных. Но я расскажу только то, что видел сам.

Как-то на уроке политэкономии Чирица вызвал моего друга Хауса к доске.

– К доске пойдет … Русаков, – объявил он своим знаменитым басом.

Хаус не знал вообще ни черта. Просто полный ноль. Но ни один мускул не дрогнул на его лице. Хаус был Игроком с большой буквы. Он всегда шел до конца. Он не колебался и не переминался с ноги на ногу. Четко чеканя шаг, он направился к доске, отбросив в сторону любые сомнения.

– Садись, мальчик! Садись на место! – почти закричал вдруг Леонид Франциевич громовым голосом, словно рок-идол, призывающий к поднятию рук.

Класс замер в ужасе.

– Пять! – еще громче произнес Чирица, ставя в журнал жирную пятерку. – За выход ставлю тебе пять. Молодец! Вижу, что знаешь!

Таким же шагом Хаус прошел на место, хлопая по подставленным ладоням.

Алиса

Я начинаю путь,

Возможно, в их котлах уже кипит смола,

Возможно, в их вареве ртуть,

Но я начинаю путь.

К.К.


Последующие дни прошли в диком напряжении и ожидании. Спать и есть я не мог, также как и концентрироваться на домашних заданиях и контрольных.

Наконец, настал день «Х». С утра школа гудела как улей. Атмосфера уже была наэлектризована. Больше всего я опасался отмены – ветер перемен в 1988 был еще скорее легким дуновением, нежели всесокрушающим штормом.

Все скинулись, кажется копеек по двадцать.

Ситуация усугублялась тем, что за пару месяцев до того и вышла знаменитая статейка «Алиса с косой челкой», согласно которой Костя кричал на концерте в «Юбилейном» фашистские лозунги. То есть жареным пахло по-настоящему. Режим хоть и скрипел, но болезненно огрызался.

Занятия в тот день тянулись бесконечно долго. Последний урок высидеть было уже невозможно, я ерзал как на иголках, и каждая секунда шла за вечность.

Костя приехал не один. В обойме были Шаталин и Петя Самойлов, то бишь, выражаясь языком простым и понятным каждому, были даже соло-гитара и акустический бас. А это не просто три человека с гитарами. Это уже была «Алиса».

Дикий вакуум тех лет и жажда музыки превращала их в фигуры, овеянные ореолом таинственности и демоничности. Слава Богу, не было Ютьюба, иначе никакой «Алисы» бы к нам не доехало. Ведь прав был дедушка Уильям, что: «Музыка – звуча со всех ветвей, привычной став, теряет вдохновенье».

Когда прозвенел звонок, и мы толпой понеслись в актовый зал, он уже был наполовину забит счастливчиками, имевшими в расписании меньшее количество уроков и предусмотрительно занявшими первые ряды.

Как и положено звездам, они припозднились, появившись втроем с гитарами за спиной. С важным видом человека посвященного и знающего я объяснил Хаусу, Егору и Сан Санычу, что вот тот блондин – это Петя, он на басу, а второй, поплотнее – Шаталин, он играет на сологитаре. Одноклассники удовлетворенно покивали, а потом начался концерт.

Более благодарного слушателя, чем дети не найти. Странно, что в школах не дают рок-концерты…

Кажется, все началось с длинной баллады куплетов из двухсот, про которую Костя объявил, что это баллада всей его жизни. Зал только начинал въезжать. Потом пошли «Путь в сторону леса» и «Картонный дом».

Надо отдать должное – зал они завели. Даже законченные ботаны, (а это был физмат), через час уже кричали и бесновались от восторга.

Там были песни, которые в акустике невозможно было себе представить, типа «Меломана» и «Красного на Черном», что-то из «Блокады»…, что-то вышедшее позже в разных альбомах, «Аэробика», «Осеннее солнце» и много чего еще…

Костя был терпелив, отвечал на все вопросы, общался с охоткой и поднял зал на уши. Акустика акустикой, а драйв тремя гитарами в школьном актовом зале они подняли нешуточный. Бесновались и хлопали все – и школьники, и учителя. Акустика – это акустика. У нее свои законы. Это – сидя и лежа. Это мягко. Но не на «Алисе». Странно, как можно акустической гитарой сделать быстрый танец. Костя – может. На «Экспериментаторе» учительница младших классов пустилась в пляс между рядами, забыв о школьных правилах. Потом кто-то из старшеклассников тоже ломанул выкидывать коленца. Взметнулись «козы», все как-то перемешалось, и навалилось ощущение абсолютного и правильного рок-концерта, со своими штормами, девятыми валами и тихими заводями-медляками.

Под конец они укачали школу «Лодкой», а завершили все «Моим поколением», которое мы пели хором…На последнем аккорде первые ряды ломанули на сцену, следующие стали перепрыгивать через скамейки, сметая их. Наверное «Алиса» не была бы «Алисой», если бы что-то не было сметено. Группу окружили плотным кольцом, выжимая автографы на все, что можно. Сан Саныч подсунул свой паспорт, ибо больше у него ничего не было. Паспортау меня не было, поэтому пришлось подставить руку и не ходить в душ целый месяц…

Когда все закончилось, на стене школы имени принца Ольденбургского со столетней историей осталась красная буква А, придуманная человеком, который впоследствии устраивал концерты Гавроша…

Цой

Для меня вообще важно,

чтобы мне было интересно жить.

Все остальное меня не интересует.

Цой


Сказка не закончилась. Второй волной недели через две нагрянул Витя. Да, так оно вдруг и случилось… На память остался смешной автограф и пара фотографий.

Витя был один в поле воин. Он не привез с собой никого.

«Группа крови» уже звучала из каждой форточки, примерно за год до того «Мелодия» выпустила альбом «Ночь». Но «Кино» не поднялась еще настолько, чтобы потерять свою притягательность, размытую в тысячах передовиц.

Школа была забита до предела, учеников соседних школ пытались отсеять с разной степенью успешности.

Витя задерживался, и ребята стали кричать наспех сочиненную пугалку:

«Вместо ЦоЯ

буду петь Я»

Толпу не пускали в зал, казалось, что коридор не выдержит, разойдясь каменными швами, как куртка, лопнувшая на спине старшеклассника, выросшего за год на два размера.

Наконец, мы увидели его за окном. Появился он в черном пальто до пят и с гитарой за спиной, бредущий по слякоти от остановки 140 автобуса, совершенно один… Школа взревела так, что стекла затряслись от напряжения.

Все забились в актовый зал, и начался концерт. Витя расчехлил инструмент и вдарил по струнам, начав, кажется, с «Время есть, а денег нет…». Дальше пошли «Закрой за мной дверь» и «Огурцы».

К тому моменту, как началась «Группа крови», зал уже расслабился, и установился тот самый контакт, когда не имеет никакого значения – слышал ты эти песни раньше или нет, случайно ты сюда зашел или ждал этого мгновения последние недели. Зал превратился в единый организм, пульсирующий в такт ударов по струнам. И эмоции делятся на всех – независимо от возраста и положения.

Далее Витя выдал как старое, так и новое – от «Троллейбуса» до «Саши» и «Друзей».

В чем страшно признаться – так это в том, что мы потроллили Цоя. В конце концов, нам не было шестнадцати, да и Витя еще не был отлит в бронзе…Мой друг Хаус толкнул меня локтем в бок и сказал:«Давай спросим про Алису?»

Я сказал: «Давай».

Хаус написал записку: «Как вы относитесь к Алисе?», а я написал записку: «Как Вы относитесь к Косте Кинчеву?» Цой ответил что-то из разряда «Дружим…». Потом еще раз.

Через 15 минут Егор заслал еще пару таких же записок, которые выбросил. Бровью не повел. Тогда мы послали записку с просьбой спеть несуществующую песню «Огнемет» Витя удивился: «Ну…я не знаю эту песню». Зал заржал.

Тогда Сан Саныч послал записку:«Спой восьмиклассницу, а то руку сломаю». В конце концов, совесть взяла свое, и мы продолжили просто слушать концерт. Редкое двухчасовое счастье нахлынуло и поглотило, подарив восторг и таинство приобщения к чему-то новому, молодому, но сильному и пробивающему себе дорогу, пока еще не вымощенную кирпичом, а потому похожему больше на тропу, где за ближайшим поворотом таятся как неведомые сокровища, так и нелепые удары судьбы.

Зачем рассказывать, как пел Цой? Вы и так все знаете. Я расскажу Вам, как Цой не пел.

Из зала идет записка, и первый ряд кидает записки на сцену. Он их поднимает, читает, потом бросает в сторону и пару минут смотрит в стену. Вот так сидит и смотрит. А все молчат. Стоит гробовая тишина, а он сидит и смотрит. Тогда-то я в первый раз понял, что шаманы все разные, у каждого своя пляска, свои приемы, любимые ноты, и даже… свое молчание. Молчание покажет все. Слова, приемы, звуки – это антураж. И лишь молчание не обманет – шаман перед тобой или нет. Нет масок, нет движений, за которыми можно скрыть все, что угодно. Ты будешь сидеть и чувствовать его присутствие совсем рядом. Твой взгляд будет прикован к сцене, и ты просто побоишься шевельнуться, потому что процесс обоюдный, и ты можешь спугнуть, прервать то самое мгновение, когда энергия течет прямо через тебя, наполняя счастьем.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5

Поделиться ссылкой на выделенное