banner banner banner
Будь счастливой, Нанкилау!
Будь счастливой, Нанкилау!
Оценить:
Рейтинг: 0

Полная версия:

Будь счастливой, Нанкилау!

скачать книгу бесплатно

Будь счастливой, Нанкилау!
Валентина Янева

Они – друзья детства. Они оба вышли из беспощадного мира Тавдиры. Но попав в светлый мир Нанкилау, они ведут себя по-разному. Один хочет служить этому миру, другой хочет его уничтожить. На этом их дружба кончается, и начинается борьба, которая приведет одного из них к смерти. Каждый из них идет туда, куда его ведет сердце и делает то, что ему велит чувство долга. Но один выбирает Силу, а другой – Человечность. В Тавдире правит сила, а Нанкилау сияет светом человечности. То, что в Тавдире используют для мучения и убийства, в Нанкилау служит благу людей. И есть надежда, что Нанкилау победит, что со злом и страданием будет покончено. Но это зависит от нас, людей.

Валентина Янева

Будь счастливой, Нанкилау!

Посвящаю Владимиру Григорьевичу Малёванцу, старшему товарищу, другу и наставнику. Ты не дожил до светлой эпохи человечества, но ты к ней стремился и жил ради нее. Спасибо за все.

1. Нанкилау – на языке местных жителей означает «стрекоза»

НАНКИЛАУ – на языке местных жителей означает «стрекоза». Или, буквально – "танцующая с солнцем". Да, поэтично! И – метко. Попробуйте рассмотреть стрекозу. Вы ее не увидите. Увидите только блистание и трепетание. Увидите миллион голубых и зеленых молний, отраженных неутомимыми, неуловимыми, легкими крыльями. А еще вы услышите песню этих крыльев – невинно-озорную и как будто дразнящую: поймай меня! вот я здесь!.. а теперь здесь!.. и здесь! и здесь!

Такова она – Нанкилау, "танцующая с солнцем"… И этим же именем местные жители называют свою планету. Да – именем этого легкомысленного, радужнокрылого насекомого. По-моему, это правильно. Во-первых, стрекоз здесь действительно много. Они счастливо обитают по всей планете, вьются над каждой речкой и каждым озерцом.

А во-вторых, это название вполне отвечает характеру нанкилийцев. Нанкилийцы – необыкновенно легкие, весёлые люди. Они все время смеются. У них у всех детские глаза – даже у стариков. Впрочем, я не знаю, можно ли их вообще называть «стариками». У пожилых нанкилийцев волосы не седеют, лица не покрываются морщинами, тела сохраняют силу и гибкость. Они до последнего часа бодры и деятельны, и заканчивают жизнь не в постели, среди хлюпающих родственников, склянок и кислородных подушек – а в походе, или за дружеским застольем, или, чаще всего – в своей лаборатории, ломая голову над очередной научной загадкой. Нанкилийцы поголовно все – ученые. У всех, с кем нас знакомили, был какой-то научный титул, даже у самых юных. Бывало, что нам торжественно представляли "знаменитую Рапману-Тау, открывательницу гигантского черного айгенунского моллюска" или "знаменитого Эмгиру-Киа, открывателя трех факторов влияния на силу приливов Таргианского моря" – и после этого к нам подбегала для приветствия тонконогая девочка старшего школьного возраста или улыбающийся до ушей подросток.

Ну и само собой понятно, что здесь культ науки. Науку здесь просто обожают.

Но, несмотря на всю свою ученость, эти люди, как оказалось, крайне наивны и доверчивы. Им даже в голову не пришло, что мы могли прилететь к ним с недоброй целью. Они ничего не заподозрили, ни о чем не догадались и даже не попытались нас как-то прощупать. Они просто потеряли голову от счастья, увидев братьев по разуму. Они самозабвенно бросились нас чествовать, стараясь выразить свой восторг и свою любовь к гостям из Космоса… Праздники, торжества и встречи следовали не прекращаясь, с утра до ночи. Все хотели нас увидеть, улыбнуться нам, потрогать нас, сказать нам слова радости и восхищения.

Со всех концов планеты летели приветственные послания – миллионы, десятки, сотни миллионов посланий.

Это была самая настоящая эйфория. Нанкилау ликовала! Нанкилау сошла с ума!

– Это самый счастливый день для нашей планеты! – сказала профессор Тимару-Мин, которая выполняла роль нашего гида, – Наши ученые всегда говорили, что мы не одни во вселенной, что на других планетах есть разумная жизнь и рано или поздно мы встретим братьев по разуму. Мы всегда жили этой надеждой. И вот она сбылась! – Тимару-Мин отвернулась и вытерла слезы. Но потом, как истинная нанкилийка, рассмеялась, сверкая непросохшими слезами, и от избытка чувств схватила мою руку и потрясла.

А на следующий день она пришла не одна, а с тонким, гибким нанкилийцем, сказала, что это Нанкио-Вае, скульптор, которому Высший Совет планеты поручил изваять наши статуи. Ибо народ Нанкилау, который дождался этого великого дня и встретил братьев по разуму, хочет запечатлеть для будущих поколений облик отважных героев, которые преодолели бездны космоса, чтобы перекинуть мост между нашими цивилизациями. Нанкио-Вае высечет наши прекрасные образы из самого лучшего, самого редкого камня, который только есть на планете, и благодарные нанкилийцы будут приходить к этому памятнику и через сотни, и через тысячи лет. Нанкио-Вае сейчас запомнит наши благородные лица, и завтра же приступит к своей работе – с волнением и трепетом, сознавая, какую честь ему оказали, поручив создание такого памятника… А она, Тимару-Мин, от имени Высшего Совета приглашает нас совершить путешествие, облететь планету на борту самой быстрой воздушной колесницы. Мы облетим всю Нанкилау, увидим сверху материки и океаны, поля, леса и города. В самых крупных городах мы будем останавливаться.

Население близлежащих земель, оповещенное заранее, будет стекаться в город, чтобы встретить нас и приветствовать… Колесницу уже назвали в нашу честь «Аурвайте» – "Крылья радости".

Тимару-Мин надеется, что мы примем это приглашение и осчастливим миллионы нанкилийцев, которые жаждут нас увидеть.

Все смотрели на меня и ждали, что я отвечу… А я смотрел на капитана. После того, как я перевел ему предложение Тимару-Мин, он чуть помедлил, полуопустив веки, затем кивнул в знак согласия. Я передал его согласие Тимару-Мин.

Решено. Мы полетим на "Крыльях радости"… Нет, встречи с восторженными жителями нас не интересуют. На самом деле нам нужно уточнить, где расположены месторождения тавдина. И проверить – есть ли на планете противовоздушная оборона, способная обнаружить и перехватить наши ракеты. После этого наша миссия будет закончена.

Впрочем, нет, еще не закончена. Останется главное – то, для чего мы сюда и прилетели… Все будет, как всегда. Капитан отдаст команду о санации. Я без колебаний нажму на гашетку распылителя. В бортах Тавдиры откроются многочисленные люки, сотни тысяч ракет вылетят и повиснут над всей поверхностью планеты. Наш корабль взлетит, и через три минуты, когда мы уже будем в верхних слоях атмосферы, ракеты изольются смертоносным дождем, убивающим все живое… Так было не раз, так будет и теперь. Для этой планеты мы – вестники смерти.

2. Земля провожала нас

Земля провожала нас, как своих спасителей. Мы без ложной скромности принимали это как должное. Ведь мы и в самом деле спасаем планету. Мы добываем бесценный тавдин, без которого человечество уже не мыслит своего существования.

Поэтому Земля и называет нас своими героями, своей гордостью и надеждой, лучшими из своих сыновей. Поэтому нас носят на руках… Космические войска Тавдиры считаются элитой. А цвет космических войск – мы, разведка.

Мы – избранные из избранных.

Когда мы идем по улице в своих черных комбинезонах с синей звездой на груди – все взгляды устремлены на нас, все восклицания – о нас. Мы считаемся эталоном мужественности.

Мужчины завидуют нашему недосягаемому ореолу загадочных брутальных героев. Женщины соревнуются за счастье принадлежать нам.

Костяк нашего отряда – мы двое. Капитан и я – его помощник, его правая рука. Остальные приходят и уходят. Мы – остаемся. Да что там говорить, на самом деле они – антураж, свадебные генералы, обычно после первой экспедиции все они отваливаются. Мы – остаёмся.

Поэтому и слава наша гремит по всей Земле. Наши имена у всех на устах. Максим Верховцев и Марат Валиев – самые знаменитые люди планеты. (Разумеется, после хозяев Тавдиры).

Мы давно уже привыкли к своим фото на глянцевых обложках. Приглашение на передачи самых популярных телеканалов, к самым лучшим ведущим нас тоже не впечатляет.

Нас всегда приглашают вместе. Говорят, что мы хорошо смотримся рядом. Оба – в самом расцвете мужской поры (под сорок). Оба статные, мужественные красавцы. Верховцеву его ярославские предки передали серые глаза, курносый нос и пшеничную россыпь волос. А меня мои кавказские гены одарили орлиным профилем и угольно-чёрной копной.

Все знают о нашей дружбе. (Некоторые даже в связи с этим делают неприличные предположения, но пусть это останется на их совести). Многие знают, что наша дружба давняя, еще с детского дома…

Нам обоим было по десять, когда я впервые увидел Максима.

Он дрался с тремя амбалами – крупнее и старше себя. Амбалы с удовольствием молотили его кулаками, озлобленные неожиданной стойкостью заморыша. Если бы он стал канючить и размазывать сопли по лицу – его бы пощадили, поиздевались бы немного и отпустили. Но он не просил пощады, и в его серых глазах не было ни одной слезы.

Он сплевывал кровь из разбитого рта, с каменным упрямством сжимал челюсти и продолжал наносить удары, хотя из-за заливавшей глаза крови уже не видел, куда бьет. Я восхитился такой отчаянной стойкостью и с этого момента предался ему телом и душой – раз и на всегда. Конечно, я бросился ему на помощь и тоже получил свое. С тех пор мы были вместе. Во всех злых, иногда кровавых детдомовских драках мы стояли вдвоем – друг за друга – против любых врагов.

Никто не удивился, когда после школы Максим Верховцев поступил в Военную академию Тавдиры. Он с ранних лет был человеком военным, человеком несгибаемой воли, приказа и долга.

В детском доме самые отмороженные новички, не ставящие воспитателей и в грош, дерзящие и хамящие – под немигающим взглядом его холодных серых глаз утрачивали весь свой запал и начинали ходить по струнке. Из своего щуплого от природы тела он вылепил атлетический торс – вылепил со стиснутыми зубами и побелевшими скулами, путем беспощадных тренировок, больше напоминавших самоистязания… Поэтому все приняли как должное, что он избрал военную стезю.

На какое-то время жизнь разбросала нас. Я несколько раз видел Максима – в мундире сперва курсанта, а затем и офицера Тавдиры, немногословного, решительного, с немигающим прищуром серых глаз… Он явно не ошибся в выборе жизненного пути, он был рожден для военной службы.

У меня все было по-другому. Я получил два высших образования – авиаконструктора и физика-ядерщика, поработал и тем и другим, но недолго. Мне чего-то не хватало. Меня тянуло в кочевье, в бродяжничество. Хотелось жить так, чтобы не знать, что будет завтра… Размеренная жизнь, где каждый день похож на другой, меня тяготила – до хандры, до отчаяния. Когда мне стало казаться, что я не живу, а сплю и сам себе снюсь – я бросил все и в составе археологической экспедиции уехал на остров Пасхи. Там прожил три года, побывал на многих островах Полинезии, выучил пять полинезийских языков. Через три года экспедиция закончилась и я вернулся в Москву – но не выдержал и двух месяцев и снова отправился в эту самую Полинезию, на остров Нуку-Хива – в качестве переводчика Тавдиры, которая начала там разработку нового месторождения тавдина… Там мы попали в переплет. Местное население взбунтовалось, пришлось усмирять. Это была бойня. Мне тоже пришлось в этом поучаствовать. Тошнотворное поначалу зрелище массового истребления людей вскоре стало привычным и обыденным. Это было ещё отвратительней. Я понял, что война – самое тупое и зверское дело на земле. Я мечтал, чтобы все это закончилось и давал себе клятвы, что больше никогда не вляпаюсь в такое дерьмо.

Но когда после окончания этого кошмара я живой и невредимый вернулся домой – я понял, что не знаю, куда себя деть. Я мотался как неприкаянный, и с ужасом понимал, что я в этой жизни – лишний, что мне в ней нет места. Мне вдруг открылось то, на что я раньше не обращал внимания. Я понял, что в этой мирной жизни тоже воюют. Здесь идет та же война на уничтожение – только прикрытая. Здесь все живут по закону – сожри ты, чтобы не сожрали тебя, сдохни ты сегодня, а я завтра. Здесь убивают не пулей и снарядом, здесь убивают страшнее – предательством. Уж лучше настоящее честное убийство из арты или автомата… К тому же в жаркой заварухе, когда каждую секунду вырываешься из когтей смерти – нет ни сил, ни времени думать о пакостности человеческой природы.

Я снова рвался на войну. Я уже не мог жить без нее. Война стала для меня необходимостью.

В это время я снова встретил Максима. Вернее, он меня разыскал, как будто ведомый тайным чутьём. Как будто на расстоянии он почувствовал, что я созрел для того, к чему он меня предназначал, может быть, уже давно.

Он уже был майором Тавдиры. Он был вполне определённо и точно – человек войны, и я, стремящийся к войне, пошел за ним не задумываясь, как только он позвал. Я стал воевать – теперь уже не случайно, попавшим в переплет штатским – а как кадровый военный, как офицер Тавдиры… Мы устанавливали власть Тавдиры там, где это было нужно – там, где она приказывала. В Азии, Африке, Латинской Америке – мне это было неважно. Средства могли быть любыми – перевороты, убийства правителей, и так далее. В тех странах, где власть Тавдиры была установлена, мы подавляли бунты местного населения… Я воевал уже несколько лет и дослужился до старшего лейтенанта. На моем счету были сотни, а может и тысячи убитых. Но теперь я относился к этому спокойно. Люди больше всего на свете любят уничтожать друг друга – и не мне им мешать…

Через три года Верховцев сообщил мне о некой новой, важнейшей и секретнейшей миссии, которую Тавдира хочет доверить нам, как своим лучшим офицерам… Он снова меня позвал, увлек на свой путь, и я снова пошел за ним. Я стал его правой рукой… Тогда-то и началась наша вселенская слава, восторг и обожание всей Земли.

3. Моя работа по сути закончена

Моя работа по сути закончена. Все месторождения тавдина определены и нанесены на карту. Никакой противовоздушной обороны, которая способна отразить наши ракеты, я не нашел, хотя педантично обследовал всю поверхность планеты.

(И хотя такую оборону следовало иметь любой уважающей себя цивилизации).

Но этого мало. Я обнаружил шокирующий факт – на этой планете ВООБЩЕ НЕ БЫЛО ОРУЖИЯ! Совсем! Никакого!

По морям не плавали громады авианосцев. Из подземных шахт не торчали дула систем залпового огня. В огромных ангарах не стояли рядами танки, ожидая своего часа.

Ничего этого не было.

Нанкилау, безоружная, ничем не защищенная, доверчиво и беззаботно кружилась в голубом воздухе, сверкала океанами и звенела стрекозами…

* * *

Теперь я был обязан доложить капитану, что я готов, и можно приступать к нашей главной задаче.

Но я не сделал этого. Я решил отложить это еще на несколько дней. Мне вдруг захотелось – как странно, не правда ли? – захотелось ПОЖИТЬ ЗДЕСЬ. Капитану я сказал, что для завершения работы мне требуется еще пара недель. Что, возможно, я обнаружил месторождения тавдина на большой глубине, и это нужно уточнить. Верховцев спокойно кивнул, соглашаясь. Только на один миг его светлые брови приподнялись, а глаза испытующе прищурились на меня. В первый раз в жизни я ему солгал.

4. Тимару-Мин улыбчиво предложила нам

Тимару-Мин улыбчиво предложила нам поселиться у нее в доме и жить там, пока не придёт время возвращаться на Землю.

Я передал ее предложение капитану – почему-то волнуясь, всем сердцем надеясь, что он согласится. Я посоветовал ему принять приглашение, аргументировав это тем, что такой переезд благоприятно скажется на здоровье и самочувствии экипажа. Я обратился за поддержкой к Янису Ляускайтису, нашему судовому врачу. Янис охотно подтвердил, что для команды такая смена обстановки желательна. Все остальные – Богдан, Артак и Милош – бесхитростно согласились, что было бы неплохо пожить в нормальном доме, раз уж нам предлагают.

Мы смотрели на капитана и ждали, что он решит. Он мог бы сказать «нет» – и его слово перевесило бы желание всей команды. Таков закон воинской иерархии… Но капитан с минуту взвешивал в уме, решая – не опасно ли это для нас, затем кивнул, разрешая.

Даже он, у которого обязательная по должности недоверчивость превратилась в характер, понимал, что от Тимару-Мин и вообще от нанкилийцев невозможно ожидать никакого вероломства.

* * *

Нанкилау действовала на всех нас удивительным образом. (На всех, кроме капитана).

Я впервые в жизни не ощущал никакой опасности.

Весь я, все мое существо – глаза, уши, руки, ноги, ум, характер – все это было натренировано, натаскано и нацелено на одну задачу – дать отпор врагу. Вычислить врага, обнаружить его, перехитрить и уничтожить. Но здесь не было врагов. Не было!.. Я не понимал, как это может быть, но это было так.

Я со странным чувством смотрел на нанкилийцев, когда они улыбались. На Земле так не улыбались. Там я знал много разных улыбок – коварных, издевательских, угодливых, блудливых, злорадных… На лицах нанкилийцев была другая улыбка – открытая, широкая улыбка доверия к миру.

Вечером я подошел к зеркалу, и, неловко поднимая уголки губ, попробовал улыбнуться так же.

* * *

С экипажем тоже творится что-то непонятное. Ребята, что называется, на себя не похожи. Обычно они довольно мрачноваты. У всех у них в прошлом были тяжелые передряги, что наложило отпечаток на их характер. Они смотрят хмуро, отвечают односложно. Словом, их никак не назовёшь милыми весельчаками. Но сейчас их не узнать. Они с разнеженными лицами бродят по саду, покусывают травинки, мурлычут любовные песенки, чуть ли не плетут веночки.

Только капитан с каждым днем мрачнеет. Он по-прежнему собран и суров. Он проходит мимо команды, которая находится в блаженной разнеженности, внимательно смотрит на нас, бросает: "Не расслабляться!", и с холодным лицом шагает дальше. Мне кажется, он жалеет, что разрешил нам поселиться в доме Тимару. Нашу беззаботность, наше веселье, нашу радость он воспринимает как измену. Измену своему долгу. Измену Тавдире.

* * *

Тимару-Мин всегда с готовностью отвечает на мои вопросы о Нанкилау. Она смотрит прямым, радостным взглядом и улыбается широкой улыбкой. Она в своем простосердечии верит, что помогает гостям из Космоса познавать ее планету и устанавливать связь между нашими мирами… Я все чаще испытываю чувство, что такой, как я, не имеет право даже находиться рядом с таким чистым и светлым человеком, как она.

– В вашем обществе нет вражды, злобы и зависти. У вас нет войн… Как вы это смогли? – спросил я.

Тимару сказала, что раньше у них все это было. Когда у одних слишком много, а у других нет ничего, то обязательно будет и зависть, и вражда, и войны… Но они решили этот вопрос – сделали все общим. Теперь нет причин для раздора, и все нанкилийцы живут, как братья и сестры.

– У нас тоже пытались так сделать, двести лет назад… Но не получилось.

Тимару-Мин сказала, что у них тоже не сразу получилось. Те, кто веками грабил народ, привыкли к роскоши и могуществу, и не хотели выпускать власть. Война шла почти сто пятьдесят лет, и многие сыны и дочери Нанкилау погибли как герои… На минуту грусть легла на улыбчивое лицо Тимару, но вскоре она снова улыбалась и продолжила рассказывать… Это было триста лет назад. С тех пор у них нет войн. Нанкилийцы достигли больших успехов в науке, продлили человеческую жизнь и построили города-сады, где техника не убивает природу, а мирно соседствует с ней. У них нет границ, государств и наций – есть единый народ Нанкилау. Народ избирает Высший Совет планеты. Высший Совет управляет планетой. В Совет нанкилийцы избирают самых уважаемых людей. Там много ученых, совершивших важные научные открытия. В городах тоже есть свои советы, которые управляют там.

* * *

Между мной и капитаном пролегло отчуждение. Он как будто почуял что-то неладное… Он то искоса пристально наблюдает за мной, то взглядывает на меня в упор испытывающим взглядом. Этим взглядом он словно спрашивает меня:

– С кем ты? Со мной? Или нет?.. Нас все ещё двое? Или уже нет?.. Ты помнишь, кто ты, старший лейтенант Марат Валиев? Ты не забыл, для чего ты здесь?

О, я помню! Помню каждую минуту! Если б я только мог не помнить!

Как я завидую этим четверым – Артаку, Богдану, Янису и Милошу!

Они по-прежнему благодушно наслаждаются пребыванием на этой планете. Они веселы, оживлены и совершенно спокойны – потому что не держат в сердце никаких тайных мыслей. Никто из них не знает о нашей настоящей цели. Об этом знаем только мы двое – я и Верховцев. Остальные узнают, когда все произойдёт… Поэтому они могут валяться на траве, хохотать и покусывать былинки. А я – я вижу: над мирной солнечной Нанкилау нависла тень.

5. Тавдира. В этом имени

Тавдира… В этом имени – что-то драконье. Огромный дракон, который ползет, гремя железными кольцами, и дышит смрадом войны.

Тавдира создана войной. Она – порождение войны, питается войной и существует для того, чтобы продлевать. войну.

Тавдира появилась тогда, когда появился тавдин. Чудо-металл, который дороже золота и нужнее хлеба… А началось все с астмы курсанта Оламова.

* * *

Это произошло в 2030 году – шестьдесят лет назад. Курсанта Александра Оламова из-за начавшейся бронхиальной астмы отчислили из летного училища, и он уехал к себе на родину, в Тавду. Оламов был по роду ханты, и мать уговорила его пойти с теткой-шаманкой в тайгу, к какому-то ручью – там живут добрые духи, которые прогоняют болезни, и старые ханты туда ходят лечиться.

Пока тетка трясла космами, вскрикивала и заклинала духов, Оламов от нечего делать ходил и подбирал камешки – белые, с полупрозрачными прожилками. В прожилках метались голубые и зеленые искры… Покидая распадок, он положил пару камешков в кожаный мешочек на груди. Мешочек ему дала тетка, там были жабьи шкурки, волчья шерсть, коготь медведя, и тому подобные шаманские мудрования.