Слеза пруда. Дом на границе миров .Книга первая «Дачные тайны»

Валентина Реда

Слеза пруда. Дом на границе миров .Книга первая «Дачные тайны»

Глава 1. Дорога в Ольховку.

На автовокзале Игорь опоздал на семь минут. Влетел с рюкзаком на одном плече, без кепки, которую забыл дома, вечно растрёпанные волосы торчали в разные стороны сильнее обычного, и всю дорогу до посадки честил собственную память вслух так, что оборачивались случайные прохожие.

— Блядь, ну как я мог забыть, что автобус в двенадцать, а не в час, — бормотал он, впихиваясь в проход между рядами. — Мне мама ещё вчера напоминала, я записал в телефон, а телефон, естественно, разрядился в самый нужный момент, потому что зарядка у меня, естественно, осталась дома вместе с мозгами.

— Мы чуть не уехали без тебя, — процедила Соня, не отрываясь от циферблата, на который она смотрела с таким видом, будто лично отвечала за пунктуальность всего автопарка. — Ещё минута — и ты бы сейчас ловил попутку на трассе, размахивая своим разряженным телефоном.

— Я в курсе, спасибо, что напомнила. Хочешь, я ещё раз извинюсь, только в этот раз более развёрнуто, с подробностями и коленопреклонением?

Он плюхнулся на сиденье рядом с Мариной, вывалил длинные ноги в проход, упираясь ими в спинку кресла впереди, и через минуту схлопотал замечание от кондуктора — но даже это не стёрло с его лица привычную ухмылку, ту самую, с которой он встречал любые неприятности, от опоздания на автобус до куда более серьёзных вещей.

Автобус тронулся с рывком, от которого качнулись сумки на верхней полке, и покатился по разбитому асфальту прочь из города. Кто-то в хвосте салона третий час методично хрустел яблоком, и Марина считала укусы просто для того, чтобы не думать о духоте, набившейся в салон вместе с полуденным солнцем.

— Данил. Данил, э, — Игорь щёлкнул пальцами перед лицом друга. — Ты труп или спишь? Потому что если ты труп, я хочу знать заранее, чтобы правильно себя вести.

— Сплю, — буркнул Данила, не открывая глаз, и добавил, помолчав: — И перестань паясничать, у меня от твоего голоса голова начинает болеть раньше, чем от жары.

Он не лгал — по крайней мере, насчёт сна не совсем. Дорога всегда действовала на него так: убаюкивала настолько, что можно было закрыть глаза и почти поверить, будто едешь куда угодно, только не туда, куда ехал на самом деле — в дом, который три года снился ему по частям, отдельными комнатами, отдельными запахами, но никогда целиком.

— Слушай, а тебе не кажется странным, что мы вот так вот едем разбираться с домом покойной бабушки, как будто это просто дачный вопрос? — не унимался Игорь, обращаясь уже не столько к Даниле, сколько ко всему автобусу разом. — Наследство, документы, продавать или не продавать — а по факту там человек жил, любил этот дом, и теперь мы там будем решать бюрократические вопросы, как будто дом — это просто квадратные метры.

— Не наследство, — тихо сказал Данила, не открывая глаз. — Просто дом. И да, мне тоже кажется странным. Спасибо, что озвучил.

Соня, не отрываясь от книги — «Славянская мифология: обряды и поверья», уже дважды высмеянной Игорем за «отпускное чтиво», — поправила круглые очки, то и дело сползавшие на кончик носа, и вставила, не поднимая глаз от страницы:

— Юридически это именно наследство, хоть тресни, и от того, как вы это назовёте, ничего не изменится ни в документах, ни в том, что придётся с этим домом что-то делать в итоге.

— Господи, Соня, дай нам побыть немного не юристами хотя бы в дороге, — Игорь закатил глаза, но без злобы, скорее с той привычной, ласковой издёвкой, с которой обращаются к человеку, чья прямота уже стала своего рода фирменным знаком.

Данила не стал вступать в эту перепалку. Он повернулся к окну, провёл ладонью по коротко остриженным волосам — после дороги они всё равно топорщились в разные стороны — и уставился на проносящиеся мимо поля, где обычно у него в груди было ровно, а теперь что-то тянуло, коротко и муторно, как перед контрольной, к которой не готовился.

Он не был здесь три года. С последнего школьного лета, когда они вчетвером швыряли в пруд камешки и клялись друг другу вернуться, не подозревая тогда, насколько эта детская клятва окажется весомее, чем казалась. А ещё раньше — перед отъездом в другой город — бабушка попросила его остаться ещё на неделю, и он, вместо того чтобы просто сказать правду, наврал про экзамены и уехал на следующий день, оставив её одну на крыльце с этим взглядом, который он запомнил лучше, чем помнил её голос. Бабушка умерла в марте. Он не приехал.

За этими мыслями он не сразу заметил, что Марина рядом принялась рисовать. Не пейзаж за окном — лицо. Женщина в косынке, глаза глубоко посажены, взгляд снизу вверх, будто с сомнением её оценивает.

— Кто это? — Соня заглянула через плечо, отвлёкшись наконец от книги.

Марина заправила за ухо выбившуюся тёмную прядь — привычный жест, всплывавший у неё всякий раз, когда что-то смущало или тревожило, — и посмотрела на собственный рисунок с лёгким недоумением, будто на чужую работу.

— Понятия не имею. Рука сама вывела, я даже не думала, кого рисую, просто в какой-то момент посмотрела — и вот, готовое лицо, а я его вроде даже не знаю.

Больше к этому разговору никто не вернулся — за окном как раз показался лес, а спустя ещё десять минут тряски по колдобинам вывалилась и сама деревня: дома вдоль единственной улицы, колокольня без креста, поле. И пруд. Тёмный, до странности спокойный для полудня.

У Данилы внутри что-то сжалось — коротко, до перехваченного дыхания, — и тут же отпустило.

— Красотища, — выдохнула Марина, прижавшись лбом к стеклу, будто пытаясь вобрать в себя весь открывшийся вид одним долгим взглядом.

— Вечером поглядишь как следует, там, говорят, особенно, — сказал Данила и осёкся, потому что не помнил точно, что именно бабушка говорила про вечер у воды — только голос, каким она это произносила, интонацию, с которой в её словах всегда чувствовалась какая-то невысказанная многозначительность.

Дом пах пылью и травами — знакомо, но с примесью нового, тревожного духа запертого надолго помещения. На крыльце сидел лохматый подросток, деловито щёлкая семечки, и, завидев их, вскочил так резво, будто караулил не первый час.

— Витька, — представился он, отряхивая шорты. — Мамка велела дом открыть да проследить, чтоб печку никто без спросу не топил, вот я тут и торчу с самого утра, семечками балуюсь от скуки.

— Спасибо, — Данила пожал руку по-взрослому, и мальчишка от этого расплылся в улыбке, разглядывая светлые, почти серые глаза гостя — точь-в-точь как у бабки Аграфены на старых карточках, что до сих пор висели в местном сельпо среди прочих деревенских фотографий.

— А правда, что бабка Аграфена того была, ну, немного не в себе? — Витька покрутил пальцем у виска, тут же оробев от собственной наглости. — Не, я не в смысле больная, а в смысле знающая, понимаете, у нас так про неё говорили — что она непростая.

— Знающая что? — насторожилась Соня, откладывая наконец книгу целиком.

— Ну травы там всякие, заговоры, к ней со всей округи ходили, если у кого что болело, а обычные врачи не помогали, — Витька понизил голос, будто делился чем-то не совсем предназначенным для чужих ушей. — И с прудом она, говорят, якшалась, взаправду ходила туда разговаривать, я сам не видел, врать не буду, но у нас в деревне про это половина народа знает и молчит, как сговорились.

Игорь фыркнул — неуверенно, скорее по привычке подкалывать, чем от искреннего скепсиса.

— Ну блин, деревенские байки, куда ж без них, в каждой деревне такое найдётся, если поискать хорошенько.

— Может, и байки, только у нас даже пьяные мужики к пруду по ночам одни не суются, а уж им, казалось бы, сам чёрт не брат, — обиделся Витька. — Так что не знаю, байки это или как, а осторожность люди проявляют не просто так.

Внутри дом оказался просторнее, чем Данила помнил, — или, может, это память за три года ужалась вместе с расстоянием, как это обычно бывает с местами из детства. Скрипучая третья ступенька на лестнице встретила той же самой нотой. Фотографии в рамках выстроились по стенам привычным строем, и среди них — старый снимок на комоде, чуть покосившийся, будто его в спешке задвинули за другие, не желая, чтобы он попадался на глаза слишком часто. Данила присмотрелся: на фото трое взрослых стояли у крыльца этого самого дома, а с правого края рамки виднелся обрезанный, неровный край — там, где раньше явно был кто-то четвёртый. Он не придал этому особого значения в тот момент, поставил фото обратно и прошёл дальше, мимо иконы в красном углу, рядом с которой лежал свежий пучок сухих трав, перевязанный красной нитью.

— Кто-то наведывался сюда после её смерти, — тихо сказал он, разглядывая пучок. — Клавдия, наверное, приглядывала за домом.

Марина в это время остановилась у окна мансарды и вдруг замерла, уставившись в угол, — так внезапно, что Соня тут же обернулась на неё, оставив свой разговор с Витькой на полуслове.

— Что там?

— Ничего, — Марина моргнула, и наваждение, что бы это ни было, схлынуло без следа. — Показалось, наверное, с дороги устала.

Весь оставшийся вечер, пока топили печь по инструкции Витьки и жарили на сковороде картошку, она то и дело ловила себя на одном и том же ощущении: в доме, кроме них, есть кто-то ещё. Не жуткий. Пристальный — как будто сам дом присматривался к новым жильцам, прикидывая, можно ли им доверять, стоит ли открываться перед ними или лучше пока помолчать.

Ночью, когда лампа на подоконнике тлела последним фитильком, а все давно спали, по чердачным половицам легко прошли шаги. Не к раскладушкам — вдоль стены, туда, где под обоями скрывался заколоченный ещё при прадеде тайник. Половица скрипнула. Данила поморщился во сне, не проснулся.

Игорь на соседней раскладушке что-то пробормотал и перевернулся на другой бок, подтянув одеяло к подбородку, — привычка с детства, ещё с их совместных лагерных смен, когда он всегда мёрз первым из всех, сколько бы над ним из-за этого не подшучивали. Соня спала беззвучно, ровно, будто даже во сне продолжала держать всё под контролем. А Марина лежала одна с приоткрытыми глазами, глядя в темноту чердака, и никто не видел, как она едва заметно вздрогнула, когда шаги наверху затихли ровно у стены с тайником.

Наутро она ничего не скажет об этом — спишет на усталость с дороги. Но звук запомнит, и он ещё долго будет всплывать в её памяти в самые неожиданные моменты.

А за окном пруд, залёгший в низине чёрным зеркалом, качнул отражённые звёзды одной ленивой волной — будто в глубине кто-то только что открыл глаза и теперь всматривался в темноту, узнавая или, может быть, вспоминая.

.

.

.

Глава 2. Деревня и ее тайны.

Петух заголосил в пять утра, будто нарочно устроился прямо под окном мансарды. Данила продрал глаза с ощущением, будто вовсе не спал, — и с тупой, необъяснимой тревогой где-то под рёбрами, которая не отпускала, даже когда он окатил лицо ледяной водой из рукомойника, стоявшего на крыльце ещё с бабушкиных времён.

Игорь продрых ещё час, потом вывалился на крыльцо, щурясь на солнце, и первым делом поинтересовался, есть ли в доме кофе.

— Потому что если кофе нет, — заявил он с порога тоном человека, готовящегося к худшему, — то я не ручаюсь за свою адекватность до обеда, и вы все будете виноваты в моих последующих косяках.

Кофе не было — только цикорий в жестяной банке с отклеившейся этикеткой, и Игорь всё утро брюзжал по этому поводу с той наигранной обидой, за которой обычно пряталось что-то посерьёзнее.

— Это издевательство, — бормотал он, разглядывая банку с таким отвращением, будто ему предложили выпить что-то радикально несъедобное. — Бабушка Данилы была святая женщина, я уверен, но могла бы и цикорий на кофе поменять перед тем, как... ладно, забейте, это было не смешно, я понял по лицам.

Даже брюзжа, он ухмылялся краем рта — привычка выискивать повод пошутить раньше, чем разбираться с плохими новостями по-настоящему, и все давно перестали ждать от него другой реакции на утро без кофе.

Тётка Клавдия притащила крынку молока, едва завидев дым из трубы, и придирчиво обшарила Данилу взглядом с ног до головы, будто прикидывала, во что он вырос за эти годы и достоин ли теперь называться внуком своей бабушки.

— Похож на бабку, — сказала она наконец, грохнув крынку на стол. — Тот же упрямый лоб, та же манера смотреть исподлобья, будто весь мир тебе чем-то обязан. — Она помолчала, разглядывая его ещё секунду, а потом, без всякого перехода, выпалила: — Книгу нашёл?

— Какую книгу? — Данила искренне не понимал, о чём речь, но что-то в её тоне заставило его насторожиться.

Клавдия поджала губы — явно кляня себя за длинный язык, — и, не дав себе выболтать лишнего, попятилась к двери, будто уже пожалела о начатом разговоре.

— Найдёшь — приходи, поговорим тогда, а пока нечего и обсуждать.

Она смылась так же внезапно, как появилась, оставив после себя вопросов больше, чем ответов, и не самый приятный осадок тревоги, который так и не растворился к завтраку, сколько бы Данила ни пытался убедить себя, что это просто деревенская манера говорить загадками.

Деревню обошли вчетвером, и Витька увязался следом добровольным гидом, то и дело сворачивая с прямого пути ради очередной байки, которую считал непременно нужным рассказать именно сейчас. На лавке у калитки восседали три старухи в цветастых платках — и стоило компании поравняться с ними, как одна тут же встряла, не скрывая любопытства:

— Городские, к Данилке? На дачу к покойнице приехали, значит?

— К нам, — Витька помахал с улыбкой, и старушки заулыбались в ответ, явно оттаяв от его непринуждённости, хотя ещё секунду назад разглядывали компанию с той характерной деревенской подозрительностью, с какой смотрят на всё незнакомое.

— К пруду по-тёмному не суйтесь, — добавила та, что помоложе, лет семидесяти, понизив голос, будто делилась чем-то важным. — Не моё дело вас учить, конечно, но всё же скажу — по-хорошему предупреждаю.

— А что там, у пруда-то? — не утерпела Соня, подавшись вперёд с тем азартом, с каким она всегда набрасывалась на любую недосказанность.

Но бабки лишь переглянулись между собой — быстро, почти незаметно — и завели разговор про огурцы, про то, что в этом году урожай не задался из-за холодной весны, и весь дальнейший интерес к теме утонул в этом внезапном приступе садоводческого энтузиазма.

— Странно, — заметила Соня, когда они отошли на приличное расстояние от лавочки. — Все что-то знают. Абсолютно все, кого мы встречаем, знают что-то, о чём предпочитают молчать, и меня это откровенно бесит, потому что я привыкла получать ответы, а не многозначительные переглядывания.

— А ты как хотела, — Витька поддел ногой камешек на дороге, отправив его в кювет метким щелчком. — Тут чужим про пруд трепаться не любят. Даже своим не особо, если по правде. У нас это как бы негласное правило такое, с детства всем вдалбливают — не суй нос, куда не просят, а если что видел, лучше промолчи.

Они прошли мимо магазина, где на крыльце дымила сигаретой женщина в переднике — Валентина Степановна, как отрекомендовал её Витька, хозяйка сельпо и, по его словам, «главный узел связи в деревне, без неё тут вообще никто ничего не узнал бы вовремя». Она смерила гостей быстрым, цепким взглядом и промолчала, только чуть дольше задержалась глазами на Даниле, будто пытаясь что-то в нём разглядеть или вспомнить. В тёмном стекле витрины Марина на секунду поймала своё отражение — худое лицо, тёмные волосы, собранные кое-как, и слишком внимательные глаза, из-за которых она иногда казалась старше своих лет, — и тут же отвела взгляд, будто застеснявшись самой себя и собственной задумчивости.

— Байки боком слушать надо, — авторитетно заявил Витька уже дальше по дороге, будто продолжая какой-то свой внутренний, только ему понятный урок. — Вот у деда моего телёнок в том году пропал. Прям с берега, представляете? Дядя Гена, хозяин его, божился всей деревне, что вода сама телёнка утянула, без всякого течения, хотя откуда там взяться течению в стоячем пруду, спрашивается.

— Может, утоп просто, — предположил Игорь, впрочем, без особой уверенности в собственных словах.

— Может, — не стал спорить Витька, но по лицу его было видно: сам он в эту приземлённую версию ни на грош не верит и считает её жалкой попыткой объяснить необъяснимое.

К пруду вышли ближе к деревне, там, где вода у берега казалась чистой, а дальше уже непроглядно тёмной, будто кто-то нарочно провёл границу между безопасным и опасным. Данила присел на корточки, глядя в отражение — своё, деревьев, неба, — и на мгновение всё выглядело обычным, почти скучным в своём деревенском спокойствии, настолько обычным, что ему стало даже немного стыдно за собственную вчерашнюю нервозность.

А потом в глубине, там, где отражение обрывалось в темноту, мелькнуло что-то живое. Крупнее рыбы. Осмысленнее.

Он отпрянул так резко, что чуть не грохнулся на спину, упершись ладонью в мокрую от росы траву. Сердце заколотилось где-то в горле, будто силилось выскочить наружу и убежать первым, не дожидаясь остального тела.

— Ты чего? — Игорь удивлённо на него покосился, явно не заметивший ничего необычного со своей позиции.

— Померещилось, — Данила поднялся, отряхивая колени и стараясь, чтобы голос звучал ровнее, чем получалось на самом деле. — Жарит уже не по-детски, вот и мерещится всякое. Пойдём отсюда, а то я сейчас точно тепловой удар словлю.

Уходя, он всё же не удержался и оглянулся — и вода, вопреки полному безветрию, ответила ему рябью, широко разошедшейся от того самого места, где он только что сидел на корточках. Витька, тоже засёкший это боковым зрением, побледнел и быстро зашагал прочь, что-то бормоча себе под нос — то ли молитву, то ли заговор, разобрать было невозможно.

К обеду вернулись в дом — и обнаружили, что дверь в горницу, которую точно закрывали, уходя, теперь приоткрыта на добрую ладонь. На столе, там, где утром стояла только крынка молока, лежал одинокий засушенный цветок иван-чая, аккуратно сложенный в форме маленького креста.

Марина взяла его в руки — и её окатило спокойствием, резким и совершенно необъяснимым, будто кто-то невидимый провёл ладонью по её волосам, успокаивая, как успокаивают перепуганного ребёнка.

— Кто это притащил? — спросила она вслух, ни к кому конкретно не обращаясь, скорее в пустоту комнаты, чем к кому-то из присутствующих.

Занавеска на закрытом окне качнулась. На улице стоял полный, абсолютный штиль — ни ветерка.

Игорь, увидев цветок, взял его без особого пиетета, повертел в пальцах, будто прикидывал, не разыгрывает ли их кто-то из местных ради шутки.

— Может, Витька подшутить решил? Мальчишка же весь день тут отирался, мог и подложить что-нибудь для антуража.

— Витька весь день с нами был, — напомнила Соня резонно. — Он физически не мог это сделать, у него просто не было такой возможности.

— Тогда без понятия, — Игорь бросил цветок обратно на стол чуть резче, чем следовало, и вытер руку о шорты — не задумываясь, машинально, как вытирают руку после чего-то не совсем приятного на ощупь, хотя цветок был самым обычным, сухим и лёгким.

Марина забрала цветок себе, сама не понимая зачем, и весь вечер держала его в кармане, то и дело трогая пальцами, чтобы убедиться: он всё ещё там, никуда не делся, не растворился так же таинственно, как появился.

.