Чума

Валентина Лихо

Чума

Глава первая. Пробирка

В тот вечер Нина задержалась из-за холодильника.

Дверца перестала закрываться ещё в понедельник. Завхоз сказал, что нужна новая резинка, новую резинку надо заказывать через бухгалтерию, а бухгалтерия до конца месяца ничего не пропускает. Пока предложил прижимать дверцу стулом.

В пятницу стул уже не помогал.

Нина стояла перед холодильником на корточках и откалывала лёд металлической линейкой. На полу лежали старые бланки анализов. Вода растекалась по графам, в которых когда-то полагалось указывать фамилию, год рождения и предполагаемый диагноз.

Телефон она зажала между плечом и ухом.

— Мам, возле хлебницы.

В трубке потрескивало.

— Я смотрела.

— Под салфеткой посмотри.

— Здесь белая какая-то.

— Вот её половинку.

— А целую нельзя?

— Мы же договаривались.

За спиной скрипнула дверь. Лида, уже в пальто, просунула голову в лабораторию.

— Ты надолго?

Нина показала ей обледеневшую линейку.

— Сомова, оставь. Пусть он хоть сдохнет.

— Тогда с утра всё потечёт.

— И прекрасно. Хоть новый купят.

Лида постояла ещё немного, поправляя шарф.

— Я в понедельник попозже. Мне с малым в поликлинику.

Нина кивнула.

— Мам, я не тебе. Да. Выпей воды.

Когда Лида ушла, в лаборатории стало слышно, как дребезжит лампа над вытяжным шкафом.

Институт закрыли пятнадцать лет назад. Сначала перестали платить научным сотрудникам, потом вывезли компьютеры, потом с главного корпуса сняли буквы. Остались тёмные прямоугольники на кирпиче и слово «ГОСУДАРСТВЕННЫЙ», до которого почему-то не добрались.

В двух комнатах бокового флигеля ещё проверяли воду для котельной и брали пробы с городских очистных. Нина работала здесь девятый год. Она знала, какую розетку нельзя трогать мокрой рукой, в каком шкафу лежат чистые перчатки и на сколько оборотов следует повернуть кран, чтобы он не гудел.

Сам холодильник был старше Нины.

За верхней полкой обнаружилась металлическая коробка. Она вмёрзла в заднюю стенку, и Нина решила, что из-за неё всё и перекосилось.

Она поддела лёд линейкой.

Коробка выпала неожиданно тяжело.

Нина успела подхватить её, но крышка откинулась. Внутри оказался маленький штатив, а в нём — одна запаянная стеклянная ампула.

На пожелтевшей бумаге было написано: «Ч-04».

Ампула перекатилась через край.

Звук получился негромкий, почти бытовой. Так лопается тонкий стакан, если налить в него кипяток.

— Что там у тебя? — спросила мать.

— Ничего.

Нина положила коробку на пол.

На внутренней стороне запястья выступила кровь. Царапина была совсем короткая.

Она посмотрела на разбитую ампулу.

Прозрачная жидкость лежала между осколками отдельными каплями. Потом две капли соединились. К ним подтянулась третья.

Нина нахмурилась.

Линолеум здесь шёл под уклон к двери. А жидкость собиралась в противоположную сторону.

Холодильник перестал гудеть.

— Мам, я сейчас перезвоню.

— Нина.

Голос прозвучал из коридора.

Знакомый, чуть сиплый после инсульта.

— Нина, ты почему дверь закрыла?

Она медленно подняла голову.

За матовым стеклом стоял человек.

Слишком близко к двери, чтобы можно было разглядеть что-нибудь, кроме тёмного пятна головы.

— Мам?

— Что? — ответили в телефоне.

За стеклом поднялась рука.

Ноготь медленно провели сверху вниз.

Глава вторая. Свидетельство о смерти

Корнеев приехал ночью на серой машине без опознавательных знаков.

У проходной госпиталя водитель спросил, ждать ли его.

— А куда вы собрались? — сказал Корнеев.

Водитель выключил двигатель.

Корнеев был невысокий, плотный, с лицом человека, который плохо спит и считает это чужой виной. На нём было старое пальто с мокрым воротником. В руках — кожаный портфель.

Он не стал предъявлять удостоверение солдату у входа. Просто назвал фамилию и подождал, пока тот найдёт её в списке.

Военный госпиталь занимал бывшую железнодорожную больницу на другом берегу реки. Большую часть корпусов законсервировали. В действующем крыле лечили срочников, отставников и иногда местных, если у тех находились нужные знакомые.

Нину держали на втором этаже.

Перед палатой сидел солдат с автоматом между коленей.

— Кто заходил?

— Врач. Медсестра.

— Фамилии.

Солдат растерялся.

Корнеев посмотрел на него без раздражения. Так, как смотрят на плохо вымытую чашку.

— Вы здесь для чего сидите?

Врач появилась в конце коридора.

— Он здесь десять минут, — сказала она. — До него был другой.

Корнеев повернулся.

— Вера Ильинична?

— Да.

— Поговорим.

В кабинете пахло растворимым кофе и горячей пылью от обогревателя. На подоконнике стоял алоэ в обрезанной пластиковой бутылке.

Корнеев сел, не снимая пальто.

— Состояние?

— Глубокая кома. Самостоятельное дыхание сохранено. Причину пока установить не удалось.

— Заражение?

— Мы не знаем.

— Я спрашиваю, что вы предполагаете.

— А я отвечаю, что знаю.

Он посмотрел на неё внимательнее.

Потом открыл портфель.

— Родственники?

— Мать.

— Кто ещё видел?

— Сотрудница лаборатории. Бригада скорой. Дежурная смена.

Корнеев выложил на стол документ.

Вера Ильинична прочла первую строчку.

— Она жива.

— Это я понял.

— Тогда что это?

— Свидетельство.

— Я вижу.

Корнеев достал ручку и несколько раз провёл ею по краю газеты. Ручка писала плохо.

— В городе говорят об аварии в лаборатории. Утром начнут покупать антибиотики, вывозить детей, звонить родственникам. К обеду у вас здесь будет очередь из совершенно здоровых людей.