Вадим Месяц.

Искушение архангела Гройса



скачать книгу бесплатно

Возвращалась жена, однако, не ко всему народу, а к друзьям, близким друзьям. Семейная чета Воропаевых стала для нее вроде родни, особенно Рогнеда, с которой Илана безоглядно делилась горестями и радостями и состояла в долгосрочном заговоре во имя спасения человечества. Рогнеда работала в организации, которую основала когда-то сама, силой своего энтузиазма – в дендрологическом саду имени С. А. Гомзы, учителя физкультуры моей супруги. Располагался сад между озерами Нарочь и Мястро, был разделен на пять ботанико-географических зон (по числу материков) – и на каждом участке были представлены растения, характерные для данного региона. Налево – Сибирь, направо – Северная Америка, прямо – Европа, тропическая фауна – в теплицах. Рогнеда заботилась о деревьях, как о детях. Я и сам в этом саду чувствовал себя ребенком, бредущим за экскурсоводом, как тень.

Костя служил главным лесничим национального парка, стал начальником. Его возили на «уазике», с ним здоровались на улице. Сашка пошел по стопам родителей – устроился егерем в парк, стал начальником отдела охоты. Рабочее и свободное время проводил в лесу, как и отец. Мужчины охотились, женщина их кровожадность порицала, но смиренно готовила кабанье жаркое, колбасу и тушенку. Она научилась молчать. На отстрел зверя существовал план: поголовье было необходимо иногда сокращать. Охота решала продовольственную проблему в мире символических зарплат. С другой стороны, у Рогнеды имелось собственное серьезное увлечение, почти призвание. Когда-то она приобщилась к духовному знанию гуру Пайлота Баба Джи, подарившему народу уютной республики новую религию. Многие белорусы, особенно женщины, последователи Бабы, обрели веру в провидение и свои собственные силы. Думаю, Баба был адептом какого-то индуистско-буддийского учения. Я видел календарики с его фотографией. На снимке его можно было принять за инструктора по карате. Потом Баба умер, но дело его осталось жить. На него равнялись, ему подражали. Ненавязчивость учения избавляла Рогнеду от необходимости спорить и отстаивать свои идеи перед мужем и сыном, редкостными материалистами.

Илана полюбила эти края, еще будучи студенткой. В здешних озерах она изучала микроскопического рачка-дрессену, писала о нем дипломную работу и во время практики ежедневно опускалась на ледяное дно водоема с ведром. Она была экологом и, хотя по специальности давно не работала, сохранила навыки бережного отношения к окружающей среде. Дети в Белоруссии ликовали. Лыжи, снежные бабы, охота, шикарная рыбалка, подводный лов зимой, грибы, ягоды, солнце, воздух и вода летом. Жизнь здесь была полна переменчивых разноцветных картин – и нас на первых порах эта насыщенность вполне устраивала.

Существовал еще один фактор, исподволь привязывавший нас к этому месту. Гога. Дядя Роберт. Отец Рогнеды, инструктор по спортивной гимнастике. Илана в детстве была влюблена в него и до сих пор считала идеальным мужчиной. Образец независимости, жизнерадостности и силы. Мы познакомились с дядей Гогой в Минске в начале тысячелетия, еще был жив белорусский письменник Бляхер, вельможный муж Иланиной тетки.

Дома у них с тетей Томой под бронзовым бюстом Наполеона проходила очередная семейная пьянка. Иланина родня пыталась ограничить меня в приеме напитков посредством строгих взглядов. И вот вошел дядя Роберт.

– Приветствую вас, сэр! – сказал он.

– Приветствую вас, эсквайр! – ответил я.

И понеслось.

У меня появился влиятельный союзник. Его появление пробуждало во мне чувство юмора, которым я, кажется, в обычной жизни не отличаюсь.

Роберт приезжал в Нарочь навестить дочь и внука. Но в основном на рыбалку. Рыбалка была чуть ли не единственной степенью свободы, в которой он нуждался. Основной валютой для него стал копченый угорь. Иногда он вырезывал диковинные фигурки из корней, покрывал их лаком. В жизнь и культуру Республики Беларусь Гога вписался вполне органично. Любил тормознуть на шоссе, показать лавочки-беседки и детские качели, которые когда-то изваял с товарищами на своих давних шабашках. В бытность Союза часто ездил по стройкам Сибири. Особенно меня покорило то, что он знал и любил мой родной город. Наверное, поэтому мы так и сошлись характерами.

На последнем кадре, застывшем в глазах Иланы, дядя Гога плывет кролем по Медяльскому озеру. Вечный юноша. Молодой атлет. Сколько ему тогда было? Семьдесят? Гога умел «делать картинку». Его парализовало под вполне патриотичным автомобилем «Москвич», когда он по обыкновению лежал под ним и возился с подвеской. Нашли его только под вечер, увезли на «Скорой». В парализованном состоянии дядю Роберта представить себе было трудно. Самое тяжелое для героя – ничтожная кончина. Инсульт лишил его дара речи и возможности передвижения. Пребывать в состоянии «овоща», как Бляхер, Гога был не готов. Не его стиль. Он это понимал – и вскоре умер, избавив родных от лишних хлопот и вздохов. После смерти дяди Гоги возвращение на родину стало для Ланы чуть ли не долгом. Если одни веселые люди уходят, на их место должны приходить другие. Эсквайр оставил нам эти райские места в наследство, поручил любить, холить и радовать своим активным присутствием.

Квартиру в курортном поселке Нарочь мы купили через год после его смерти. Около вертолетной площадки. Там был всего один вертолет, и появлялся он только в конце лета. На геликоптеры мне нравилось смотреть с детства: когда-то я собирал марки с летающими аппаратами. Благодаря какой-нибудь «сарафанной почте», связующей нас с загробным миром, эсквайр наверняка был в курсе нашего переезда – одобрял его и был счастлив за нас. Иначе и быть не могло.

– До свидания, эсквайр!

– До встречи, сэр!

4. Энергетическая пирамида

Я поднимался по лестнице с пластмассовым тазиком, полным бытовой мелочи, завернутой в газеты, когда впервые столкнулся с нашей соседкой. Ольга – так она представилась – с любопытством меня разглядывала.

– Издалека к нам?

– Издалека, – ответил я. – Из союзного государства. Из сопредельного союзного государства.

– Из союзного? Интересненько. А сколько в вашем имени букв?

– Пять. А в вашем?

– Я же сказала, что меня зовут Ольга. Значит, четыре. Мягкий знак не считается.

– Почему?

– Потому что это только звук. Смягчение звука. Понятно?

Мне было не очень понятно, но я из вежливости кивнул. Мало ли на свете странных людей с загадочными увлечениями. О нумерологии я ничего не знал. Главное – страсть, одержимость, остальное приложится. Ольга показалась мне положительным человеком, который знает, чего хочет от жизни.

– Вы сделали правильный выбор, переехав сюда, – продолжила она менторским тоном. – Еще полгода назад здесь было невозможно жить. Теперь – другое дело. Демографические проблемы нашего региона требуют скорейшего разрешения. Речь не только о социальной сфере. А сколько букв в имени вашей жены?

– Пять, – сказал я, как отрезал. – А в вашем имени три. По-моему, вас зовут не Ольга, а Оля. Без всяких мягких знаков. Может быть, даже Оленька.

При определенных допущениях она была хороша собой. Одержимость немного искажала ее черты, лишала преимуществ, которые могли бы доминировать, будь она поспокойнее.

– Ни в коем случае! – отреагировала Оленька резко. – Четыре или пять букв создают устойчивый баланс, дают шанс на выживание и развитие. А вот человек с именем из трех букв обречен. Конечно, многое зависит от языка, национального колорита. Например, был у меня один знакомый. Его звали Пол. Англичанин. Вот как мы смотрим вокруг? Долго, пристально, да? А он раз – и все вокруг охватил одним взглядом! Он – циник! В имени всего три буквы, а какая гармоническая личность! Экстрасенс!

Я насторожился. Говорить, что в имени Пол не три буквы, а четыре (если, конечно, речь идет не о Пол Поте), не хотелось.

– У британцев давние традиции магизма, – сказал я. – Друидизм недавно признан официальной религией.

Женщина меня не слушала.

– Его зовут Пол. Как Пола Маккартни. Он из Англии, – продолжила она воодушевленно. – Красивый. Серьга в мошонке уха. Он циник!

Женщина обладала любопытным разговорным словарем, который, как потом выяснилось, она называла хорошим «лексиконом речи». Слова и словосочетания воспринимала на слух очень приблизительно, но пользовалась ими настолько уверенно, что могла сбить с толку любого. «Карловы ванны» вместо «Карловых Вар», «флакон» вместо «плафона», «психиаз» вместо «псориаза», «Марчелло промахнулся» вместо «Акела».

– Почему? Почему циник? – спросил я, удивившись.

– Как почему… Высоко себя ценит, – парировала она. – Нет. Он не сам сюда приехал… Он не такой, как вы… Мы его вызывали. С некоторых пор жить здесь стало невозможно. Инфляция, цены, венерические болезни. Ослабление общественного иммунитета. Если ты ослаб, то дальше уже неважно, какая у тебя болезнь. Так рушатся страны, государства. Раскрываются тайны. И не только военные тайны. Раскрываются тайны мироздания. В каждой женщине должна быть загадка, да? Весь мир сейчас охватил кризис. Думаете, случайно?

– Абсолютно случайно. – Она начинала меня злить.

– Вы ошибаетесь! Однако искренне заблуждаться – ваше право. Как бы я хотела, – Ольга похлопала меня по плечу, – искренне заблуждаться, пребывать в иллюзиях, в розовых пузырях… Пойду выпью успокоительного отвару. А то стала такая меланхольная…

Снизу подоспела супруга с бумажным китайским абажуром в руках.

– Илана, – вежливо представилась она. – Вижу, вы уже познакомились.

– Пять букв! Я так и знала! – произнесла Ольга торжественно. – Очень приятно! Вот это действительно очень приятно! Илана, вы знаете, что ваш муж заблуждается? Он весь во власти самообмана.

– А что случилось?

– Ничего не случилось. Теперь ничего плохого не случится. Пол воздвиг над озером Нарочь энергетическую пирамиду. Мы застрахованы от случайностей. Мы вышли на берег всем городом. Стояли на берегу, видели… А он возводил… Она и сейчас там. Ищущий да обрящет. А вообще-то, главное – любить и быть любимой. В женщине должна быть загадка. Иланочка, как вы думаете? Должна?

Иланочка заторопилась в дом, почувствовав, что разговор может затянуться. Она умела деликатно отшивать людей и так же деликатно их заинтересовывать.

– Ольга, удивительные вещи вы говорите! Хорошо, что мы сюда переехали. – Она заговорщицки приложила палец к губам. – Мы обязательно на досуге все это обсудим. Пирамида? Потрясающе! Египетская?

– Больше! Намного больше!

Мы уже закрыли дверь, когда Оленька прокричала нам вслед о недопустимости сокращения имен:

– Мы калечим этим всю жизнь. Жизнь наших детей! А ведь и они вправе называться по-взрослому! Мы должны жить как дети! Приходите, я сегодня запекла замечательную курицу! В табаке!

Вечером за окном выли волки. Другого объяснения этим звукам не было. Волки, кто ж еще? Хотя в волчьем вое я не разбирался, представить себе, что это скулит собака, не мог. Не бывает на свете таких собак. Разве что собака Баскервилей. Фонари за окном не горели, ветер крутил и швырял охапки крупного снега. Вой раздавался со стороны стройки, где Сашке при благоприятном стечении обстоятельств должны были дать кооператив. Я позвонил ему, но Сашка рассмеялся в ответ и посоветовал вызвать отряд автоматчиков. Я устыдился своей трусости и, ложась спать, вспомнил, как когда-то давно ел с женою шашлык, в котором она – в шутку, само собой – предположила не что иное, как человечину. «Чье это мясо? Ведь не свинина, не говядина, не баранина… Собака на вкус другая. Значит, это человеческое?» В ответ бывший с нами знакомый, прокурор, задумчиво протянул в телефонную трубку: «В какой деревне, говоришь, делали шашлык? Климовичи? Точно, вчера там пропал без вести председатель. Как он вам на вкус?»

5. Белая женщина

Менты остановили нас перед поворотом на курортный поселок, между санаториями МВД и «Нарочанский берег». Ехали мы из Мяделя, куда заскочили поздравить Воропаевых. В ответ получили елку из лесхоза. Шел второй день нового года, праздники продолжались. Днем вернулись из Минска, где встретили праздник у родителей жены. Они жили на Соколе, около аэропорта. Елку решили оставить на Рождество и Старый новый год. На радость детям. Из-за дерева нас и остановили, потребовали квитанцию о покупке.

– Что везете?

– Детей.

– А в багажнике?

Взяток здесь вроде не берут – что ж им было надо? Мы прикрылись именами высокого начальства, сослались на завершение праздничных торжеств. Елки в это время уже выкидывают. Менты соглашались – не соглашались, шутили – хмурились, но в конце концов отпустили. На душе остался осадок, какой бывает после встречи с пьяным Дедом Морозом.

Первой заплакала Катька. Среди ночи. Это случалось и раньше, но сегодня вышло как-то особенно трагично. Мы с Ланой тревожно переглянулись: ребенок не умолкал. Детское горе, ночь перед Рождеством, вой волков, далекие завывания сирен. Эти слезы пугали, но они же порождали странное чувство уюта. Ребенок, рыдающий где-то на задворках Вселенной. Леса, заваленные снегом. Редкие огни деревень. Дочь плакала по-настоящему. Уютный флер улетучился. Илана прошмыгнула в детскую комнату. Я слышал, как они шепчутся за стеной, но ничего не мог разобрать. Минут через двадцать встал, пришел к детям. Гришка спал, застыв в позе ползущего по-пластунски партизана. Мама сидела с дочерью, пытаясь дознаться о причинах ее слез.

– Ты увидела что-то во сне?

– Нет.

– Наяву?

– Нет.

– Мужчину?

– Нет.

Иного разговора не получалось, рассказать девочка толком ничего не могла. К ней приходила какая-то женщина. Женщина в белом. Как в кино.

– Что ей было надо?

– Ничего.

– Она злая?

– Добрая.

– О чем вы с ней говорили?

– Мне нельзя рассказывать.

– Вы говорили об этом доме?

– Нет. Мне нельзя.

– Что нельзя?

– Я не могу тебе рассказать. Никому не могу…

И Екатерина вновь заходилась в рыданиях. Ужас положения заключался в том, что мы ничем не могли ей помочь. То ли она была связана какой-то страшной клятвой, то ли ничего не помнила. Я поправил икону, висевшую среди детских рисунков, зажег гирлянды на елке. Остаток ночи дочка спала с нами.

К Гришке привидение пришло через пару ночей. Он плакал примерно с такими же отчаянными интонациями, переходившими в истерический кашель. Уверенности, что это вновь белая дама, у нас не было. Катька после первого случая о ней вообще не вспоминала, но мальчик говорил, будто это опять явилась она, та же тетя, что приходила к Кате.

– У нее все руки в родинках, – прорыдал Гриша в паузе между приступами.

Мы переглянулись. Руки в родинках, кольца, золотые коронки – это уже что-то достоверное. Я с тоской представил, что нам придется бороться с полтергейстом. А так хорошо все начиналось.

– Она живет в новогодней елке, – неожиданно сказал сын. – Не надо выключать лампочки на ночь. Тогда ей хорошо.

– Она звала тебя куда-нибудь? – спрашивала Лана. – Приглашала?

– Нет.

– Что ей надо от вас? Она хочет дружить с вами? Хочет украсть? Она может причинить вред?

– Нет, мама. Не может.

Гришка в своих ответах был непреклонен, как и сестра. Стоило дойти до чего-то существенного, как у обоих сразу включался блок, который невозможно было преодолеть. Я подшучивал над происходящим. Куда может позвать новогодняя елка? Только в лес. Зачем нас звать в лес, когда мы и так проводим там большую часть своего времени? Лана моего настроения не разделяла.

На Рождество ходили в церковь в Кобыльнике. Православного народа там было много. Половина православных, половина католиков. Судя по размерам кладбищ. Протиснуться в храм было трудно, а если зайдешь, то уж не выйдешь. Дети пробрались первыми, устроились у подоконника, где красовался вертеп, принялись играть фигурками из папье-маше. Хор девочек у алтаря исполнял слегка милитаризированное:

 
Христос, правитель христиан,
всех континентов и всех стран.
Уже две тыщи лет ведет
он свой искупленный народ!
 

– У меня было такое лет до шести, – сказал позже Костя, слушая наш разговор. – Тоже женщина в белом. Потом все прошло. Не волнуйтесь.

– Молитесь в этой комнате чаще, – подытожила Рогнеда. – Брызгайте святой водой. Конечно, я могу узнать, кто жил в этой квартире до вас, но вряд ли вам это нужно. Лишняя информация направляет нас по ложному следу.

6. Матюшонок

Первая зима прошла нормально. Единственное заметное событие – ссора с нашим соседом Матюшонком. Зима оказалась снежной. В тот вечер Илана в очередной раз застряла во дворе на машине. Позвонила домой, попросила помочь. «Бусик» наш довольно тяжелый, движок же всего полтора литра. Нужно было либо звать народ, либо брать авто на буксир. Я выбежал на улицу в халате, помог жене отвести детей к подъезду. Гриня все что-то расчищал, дубасил по корпусу автомобиля еловой веткой.

– Гриша, мне выбили в детстве зуб такой вот штукой. – Я отобрал у ребенка палку. – Мой первый коренной зуб! – и молча указал на подъезд.

Поднялся, надел брюки и свитер, пока семейство пило из термоса чай и укладывалось в постель. Вышел на улицу, сел за руль и немного погазовал взад-вперед. Когда понял, что сел окончательно, начал сигналить, чтобы привлечь внимание местных жителей.

– Машину можете толкнуть? – докричался я до двух мужчин, вышедших из Наташиного дома: Наташа Волынец продавала нам коровье молоко из родительской деревни.

Парни что-то бормотали, топтались на месте.

– А чего ты тут в такую погоду?

– Толкните. Это нетрудно.

Они принялись старательно мне помогать – толкали, пинали, но были слишком пьяны.

Я вылез из Ланиного «Опеля» и увидел Матюшонка, чокнутого старика, вечно сидящего на лавочке у подъезда. У этого соседа была кладовка в подвале, и он проводил в ней часы досуга. Матюшонок важно позвякивал ключами, когда собирался спуститься вниз, подмигивал прохожим. Он подкармливал там рыжего кота, возился с удочками, выкатывал старые коляски, сломанные велосипеды. Хранил под землей самогон и брагу. Пытался продать мне раков и копченого угря. Он заведовал подземной частью нашего дома.

Увидев его, я воспрял.

– Можно лопату, Андрей Сергеевич? – закричал я. Мне было очень холодно.

Он сначала долго смотрел на меня, потом забормотал:

– Не дам… Мне она самому… Москалям не даю… Оккупантам…

Я попробовал еще раз:

– Простите, если что не так! Лопату-то одолжите, а?

Но он не внял и, когда я подошел достаточно близко, попытался стукнуть меня снегоуборочным орудием по голове. Что-то сдвинулось в его маленькой башке. Старик был пьян, но живописен. Брежневские брови, стальные блестящие зубы. Когда он все-таки сумел заехать лопатой мне по лицу, я схватил Матюшонка за щеки, нагнул и пару раз стукнул лбом о свое колено. Не сдержался. Я знал, что и синяков на его морде не останется.

– Москаль, сука… – шептал Матюшонок, – мы еще поговорим.

– Я выучу твою мову, – ответил я. – Не надо национализма.

Я отобрал у него лопату и начал раскапывать наш «Опель». Сосед пару раз подступал с бранью, но в конце концов смирился и даже сунулся помогать мне толкать машину.

7. Они позорят наш район

Возможно, необычное случалось и раньше, но я старался этого не замечать. Новые города, люди, все время меняющаяся обстановка. Дискомфорт – обыкновенное дело в процессе привыкания. И потом, необычно само состояние покоя. В этом состоянии почти у каждого неизбежно возникает чувство, что за ним кто-то следит. Белоруссия следила за мной, хотя я еще не совсем понимал зачем.

Мне часто приходилось подвозить попутчиков. Автостоп – нормальная практика для сельской местности. Старушки, подвыпившие мужички, дети, идущие из школы. Один раз вез пьяного старика в поликлинику – тот несколько дней мучился зубной болью, лечился водкой, отважился вот поехать к врачу. Слушая его невнятные россказни, заметил еще одного голосующего – на автобусной остановке в Микольцах. Останавливаться времени не было, но лицо голосовавшего показалось мне знакомым. На сердце появилось странное предчувствие, будто я сделал что-то не то. Мне казалось, что я узнал этого человека. Проблема заключалась в том, что его здесь быть не могло. Ну никак.

Иногда люди даже не голосовали, а просто напряженно смотрели вслед – то ли с укоризной, то ли c завистью. Им не нравились российские номера? Национальные проблемы случались, но мелкие. Например, в магазинной очереди, когда мы замешкались с выбором покупок, семейная пара неожиданно возмутилась: «Посмотрите на них! Только о себе думают…»

Первая весточка, от которой нельзя было отмахнуться, прилетела во время поездки в Поставы: по субботам мы часто ездили в Витебскую область на рынок. На въезде в город висел плакат: «2011 год – год предприимчивости и инициатив». Инициативы были представлены тут же. В парке Победы, кроме свежепосеребренного памятника героям, было установлено несколько металлических пальм, покрашенных желтой краской. Фонтан, льющий воду на лопасти водяной мельницы, напоминал о круговороте воды в природе и имел, скорее всего, дореволюционное происхождение. Город был старый, с многовековым укладом, с живописными окрестностями. Обычно мы любовались этими окрестностями из окна автомобиля, а на рынок ездили за продуктами.

Я любил это место. Костел, собор, ресторан, загадочный магазин «Океан», где можно купить лучший велосипед из Европы. Главное – рынок.

Центром экспозиции являлся киоск женского белья, украшенный плакатами с девушками. Инстинктивно мужские маршруты по базару приводили к этому цветнику, каким бы старомодным и незатейливым он ни был. Выбор продаваемого белья отличался от представленного на картинках. Покупательницы тоже отличались от дам на постерах, хотя попадались и отрадные исключения. Местная красота была русой, горбоносой и длинноногой. Промежуточные формы встречались редко: либо тяжелая женственность сельских матрон, либо чудом сохранившаяся шляхетская худосочность.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6

Поделиться ссылкой на выделенное