Чернильные сосульки

Вадим Крыльцов

Чернильные сосульки

Часть 1: Архив инейных слов

Город жил под куполом вечной зимы не потому, что солнце забыло дорогу, а потому, что магия здесь однажды замерзла. Слова силы превратились в иней на губах, заклинания – в узоры на стеклах, а чувства, слишком сильные, оборачивались сосульками, звонкими и острыми. В таком мире Елисей, худощавый мужчина с взглядом цвета тусклого свинца и руками, вечно пахнущими старой бумагой и пылью, чувствовал себя как дома. Он был архивариусом муниципального хранилища №7, что на окраине, где снег лежал пушистым саваном даже на ржавых табличках.

Его жизнь была размеренной, как тиканье часов с обледеневшим маятником. Каталогизировать, архивировать, сохранять. Сохранять особенно. Ибо в этом мире любая информация, любая эмоция, запечатленная на носителе, была хрупким сосудом, который мог треснуть от неосторожного взгляда. Он работал с письмами, которые шептали шелестом страниц о давно умершей любви, с отчетами, где цифры дрожали от страха, с дневниками, чьи чернила на полях расползались синевой тоски. Он упаковывал их в специальные холщовые папки, прошитые серебряной нитью (говорят, она отводит эмоциональный мороз), и убирал на полки, уходящие в полумрак под потолком.

И вот, разбирая очередную партию конфиската с «незаконного аукциона аффективных артефактов» (обыватели говорили проще – «свалка магического хлама»), его пальцы наткнулись не на привычный пергамент или плотную бумагу, а на пачку тонких, почти воздушных листов, перевязанных выцветшей лентой. Бумага была странно теплой. Настолько странно, что Елисей сдернул с руки шерстяную перчатку и прикоснулся к ней кожей. Тепло, едва уловимое, но живое, струилось от листков, как дыхание.

Лента развязалась сама собой. Верхний лист был чист, но когда он перевернул его, на обратной стороне проступил четкий, летящий почерк. Обращение заставило его сердце, привыкшее к спячке, сделать неуклюжий, болезненный толчок.

«Елисею, который помнит цвет гиацинтов под июльским дождем. Сегодня лед на окне нарос таким толстым, что я почти не вижу очертаний фонаря. Но я помню, как ты смеялся, говорил, что даже зима не властна над нашими словами. Ты ошибался. Она властна. Она всевластна. Но я все еще жду. Твоя Лира».

Елисей моргнул. Июль? Гиацинты? Он родился и вырос в Городе, где самым ярким цветом был сизый оттенок льда на рассвете. Его имя? Да, Елисей. Но это имя было нередким. Ошибка. Чья-то чужая память, вмерзшая в бумагу. Так бывало – сильное эмоциональное впечатление могло «отпечататься» на ближайшем предмете. Он должен был упаковать это, промаркировать как «эмоциональный палимпсест, 3-я категория, потенциально нестабильный».

Но его пальцы, вопреки воле, потянулись ко второму листку.

«Елисею, который клялся разбить купол. Сны становятся холоднее. Сегодня мне снилось, что мы пьем шоколад в том кафе с витражными окнами. Только витражи были изо льда, и шоколад стекал по чашке черными сосульками. Я проснулась с криком, но крик застрял у меня в горле ледяным комом. Сколько еще? Твоя Лира».

Третий лист.«Елисею. Я забываю звук твоего голоса. Я помню, что он был теплым, но не могу воспроизвести его внутри. Это хуже, чем холод. Это пустота. Я пытаюсь писать, чтобы не забыть, как двигаются пальцы, держащие ручку. Боюсь, что однажды проснусь и не вспомню, как дышать. Твоя Лира».