Место для одного человека

Место для одного человека

Место для одного человека

1. Чайник

В тот день, когда умерла мать, Андрей чинил чайник.

Чайник был старый, с зелёной ручкой и таким коротким шнуром, что приходилось ставить его на табурет возле розетки. Соседка Тамара принесла его накануне и сказала, что покупать новый ей пока не на что. Потом помолчала и добавила:

— Вообще-то есть. Но мне этот нравится.

Андрей понимал. Иногда вещь держат в доме не потому, что она ещё работает, а потому, что помнят её с тех времён, когда всё остальное работало тоже.

Он разобрал подставку, протёр контакты и обнаружил обрыв у самого входа шнура. Работа была простая. Руки, правда, с утра дрожали. Он положил отвёртку, подождал, пока пальцы успокоятся, и услышал телефон.

Звонили с незнакомого номера. Андрей не ответил. Через минуту номер позвонил снова. Потом пришло сообщение: «Здравствуйте. Это Наталья, соседка вашей мамы. Очень прошу перезвонить».

Он прочитал его дважды. Слово «мама» застряло на экране. В жизни Андрей почти не пользовался этим словом: для чужих была мать, для самого себя — никак. Можно было годами обходиться без имени человека, если не произносить вслух то, что о нём думаешь.

Он перезвонил.

— Андрей? Простите, что вот так. Это Наталья, я из соседней квартиры. Мы с вами встречались, правда, давно.

Голос был усталый, деловой. Ему стало ясно ещё до следующих слов.

— Ваша мама сегодня утром умерла. Скорая приезжала. Врач сказал, сердце.

Андрей сел на край дивана. Из подставки торчали два провода.

— Понятно, — сказал он.

— Я нашла ваш номер у неё в записной книжке. Она мне однажды показывала, где лежат документы, на всякий случай. Я подумала, что вы должны знать.

— Спасибо.

Соседка назвала больницу, где оформляли бумаги, и ещё что-то о похоронах. Андрей записал на обороте квитанции.

После разговора он долго смотрел на чайник. Мать умерла. Он произнёс это про себя и обнаружил, что не чувствует ничего похожего на горе. Только неловкость. Как будто ему неожиданно передали тяжёлую сумку, а он не знает, куда её поставить.

Потом от чайника пахнуло горелой пылью: паяльник лежал на столе включённым. Андрей выдернул вилку из розетки. Под столом стояла начатая бутылка. Он ещё утром решил, что допьёт её вечером, когда закончит заказ. Теперь вечер наступил слишком рано.

Он взял бутылку за горлышко, вынес на кухню и поставил у мойки. Вернулся в комнату, сел, снова встал. Через десять минут налил себе немного в стакан. Выпил стоя, глядя на облупленную краску под окном.

Никакого облегчения не пришло. Стало только теплее в груди, а потом — стыдно. Андрей ополоснул стакан.

За дверью кто-то осторожно поскрёбся. Андрей замер: он никого не ждал. Скрежет повторился, затем послышалось недовольное мяуканье.

На лестничной площадке сидела кошка. Рыжая, с белым пятном на носу, она смотрела на него так, словно это он задержал её заказ.

— Тебя ещё не хватало, — сказал Андрей.

Кошка поднялась, прошла мимо его ноги и направилась на кухню. Остановить её он не успел. Там она обнюхала табурет, бутылку, свою будущую миску, которой пока не существовало, и уселась у холодильника.

Андрей знал эту кошку. Её подкармливала Тамара. Звали её Лампой. У неё была привычка приходить в чужие квартиры и проверять холодильники.

— У меня ничего нет.

Лампа не поверила.

В холодильнике обнаружились два яйца, кусок сыра и пакет молока. Андрей отварил яйцо, отделил немного желтка и положил на блюдце. Кошка понюхала, посмотрела на него с укором и всё-таки съела.

— У всех бывают тяжёлые дни, — сказал Андрей.

Он собирался сейчас же отнести её соседке, но Лампа успела лечь на его куртку у двери. Куртка была грязная, в пятнах машинного масла. Кошка вытянула лапы и закрыла глаза. Андрей не стал её будить.

***

Он закончил чайник к обеду. Проверил: вода нагревается, подставка больше не искрит. Тамара открыла не сразу. На ней был халат в мелкий синий цветок; очки висели на цепочке, хотя без очков она почти ничего не видела.

— Работает? — спросила она, приняв чайник.

— Пока да. Шнур лучше потом заменить целиком.

— А Лампа у тебя?

— У меня.

— Я дверью хлопнула, она и убежала. Сердится. Я её к ветеринару вчера носила.

Тамара заметила, что с Андреем что-то не так, но не стала спрашивать на лестнице. Пригласила на кухню проверить чайник. Налила воды, включила. Они молча смотрели, как через мутное окошко поднимаются пузырьки.

— У меня мать умерла, — сказал Андрей.

Соседка не произнесла ни «держись», ни «царствие небесное». Сняла чайник с подставки, хотя он ещё не закипел, и выключила плиту, на которой подогревался суп.

— Когда?

— Сегодня. Мне позвонили.

Она поставила перед ним чашку и села напротив. Андрей подумал, что надо бы уйти: у неё свои дела. Но встать не получилось. Он смотрел на скатерть с лимонами и пытался вспомнить, когда в последний раз разговаривал с матерью. Года четыре назад? Пять? Она тогда спросила, работает ли он. Он ответил, что работает. Она сказала: «Смотри у меня». Будто ему всё ещё было двенадцать.

— Мы почти не общались, — объяснил он.

— Угу.

— Я не знаю, что теперь делать.

— Сначала чай попей. Потом решим про остальное.

Чай оказался слабый и слишком сладкий. Андрей хотел сказать, что он пьёт без сахара, но Тамара уже смотрела в окно, давая ему время. Он выпил всё.

***

Дома Лампа переместилась с куртки на диван. Андрей позвонил в больницу, переспросил адрес и записал время. Собрал документы в папку. Когда он потянулся за бутылкой, руки снова дрожали. Он вспомнил, как однажды пытался резко бросить пить и на третьи сутки оказался в приёмном покое. Тогда врач очень сердито сказал ему, что такие вещи нельзя решать на спор с собой.

Вечером он посмотрел на спящую кошку и позвонил Тамаре:

— Она у меня ещё посидит? Я завтра рано уеду, принесу утром.

— Пусть сидит. Только молоко ей не давай, живот болит. У меня корм есть, я сейчас принесу.

Через минуту в дверь постучали. Тамара вошла с банкой корма в руке.

— Вот. И воды ей поставь.

Он взял банку. Тамара ушла.

Он поставил воду. Кошка проснулась, подошла к миске и начала пить. Андрей стоял рядом и смотрел, как едва заметно движется её горло.

В двенадцать лет он тоже однажды пришёл к чужой двери. У него были мокрые носки, школьная сумка и ключ, которым больше нельзя было открыть собственный дом. Он стоял так долго, что свет на площадке погас.

Тогда ему казалось: если постоять ещё немного, мать сама откроет и скажет, что всё кончилось.

Она не открыла.

2. Мокрые носки

В тот день в школе давали суп с рисом. Андрей помнил это лучше, чем контрольную по математике, которая была на следующем уроке, или лицо мальчика, сидевшего через парту. Рис оказался недоваренным. Он хрустел на зубах, а сверху плавало жёлтое пятно жира, похожее на остров. Андрей ел медленно, вылавливая каждую крупинку. Дома обеда могло не быть.

После уроков он задержался в мастерской. Их учитель труда Борис Семёнович чинил настольную лампу. Андрей стоял рядом, подавал отвёртки и задавал вопросы, пока учитель не посмотрел на часы.

— Тебя дома не потеряют?

Андрей сказал:

— Нет.

Это была правда, но учитель понял её по-своему.

— И всё-таки иди. У меня собрание.

На улице таял мартовский снег. Вдоль тротуара текла серая вода; чтобы перепрыгнуть через неё, надо было оттолкнуться от края сугроба. Андрей прыгнул, поскользнулся и попал ногой в лужу. Потом он ещё долго шёл по талому снегу, и вода залилась во второй ботинок — у того давно отошла подошва.

Он знал, что дома мама. Её смена в столовой кончалась в три. Если она успела прилечь, нужно было ходить тихо и не задавать вопросов. Если сидела за столом с чашкой, лучше сразу спросить, не требуется ли ей помощь: она говорила, что сын растёт равнодушным. Если чашка была пустая, а глаза красные, следовало сесть рядом и слушать, какой начальник несправедливый человек и как ей не повезло с мужчинами. Про отца Андрей знал только то, что он «такой же». Что оно значит, она не объясняла, но Андрей слышал его всю жизнь — о мужчинах, которые обещали и исчезали, о соседе, не вернувшем долг. «Такой же» значило одно: на такого нельзя положиться. Андрей старался не быть «таким же» и не знал, что мать уже давно ищет в его лице отца.

Иногда мама смеялась. Тогда можно было рассказать что-нибудь про школу. Она слушала, положив подбородок на ладонь, и даже говорила: «Вот ты у меня какой». Ради этих вечеров Андрей старался угадывать настроение в остальные.

Неделю назад она принесла из столовой рыбные котлеты — помятые, в промасленной бумаге. Одну оставила ему на завтрак под перевёрнутым блюдцем. Андрей съел её холодной и весь первый урок чувствовал во рту вкус рыбы. В школе на завтраки давали кашу, а у него был свой маленький секрет.

Два дня назад мать заходила в школу. В мастерской она увидела, как Борис Семёнович отводит Андреев рукав от горячего паяльника. По дороге домой почти не разговаривала. А вечером спросила, что он ей не рассказывает и почему учитель знает о нём больше, чем она.

— Он не знает больше. Я про приёмник говорил. И про лампу.

— Про меня тоже говорил?

— Нет.

Мать рассердилась и на это. Сказала, что он её стесняется. Андрей хотел объяснить, что приёмник как раз можно обсуждать, потому что у него есть винтики и задняя крышка. А про маму он не знал, с чего начинать и где заканчивать. Он промолчал.

Ночью она принесла ему заштопанный носок. Положила на край кровати и спросила, спит ли он. Андрей сказал, что нет. Ему хотелось, чтобы она посидела с ним. Но мать уже погасила свет и прикрыла дверь.

***

Он открыл дверь ключом. На кухне гремела посуда.

— Андрей? — крикнула мать.

— Я.

— Опять поздно. Где был?

— У Бориса Семёновича. Мы лампу чинили.

— Вечером можешь сам себе лампу чинить. В магазин кто пойдёт?

Андрей поставил сумку, разулся. На полу остались две мокрые ступни.

— Сразу схожу. Только переобуюсь.

— Во что? Ты ботинки вчера на батарею поставил?

Он не поставил. Вчера помогал ей искать квитанцию, потом она ругалась на него за тройку, потом сказала, что от него у неё мигрень, и он лёг, не раздеваясь. Ботинки так и остались под вешалкой.

Мать вышла в коридор. Волосы были собраны на затылке карандашом, на щеке краснела полоска от подушки. Она увидела мокрые следы и схватила тряпку.

— Ты издеваешься?

— Я сам вытру.

— Конечно, сам. Только сначала надо, чтобы я увидела. Чтобы я напомнила. Всё надо напоминать.

Он вытер пол. Переодел носки и достал из-под вешалки старую пару. Сухие ботинки оказались малы, пальцы упёрлись в носы, но он промолчал. Мать написала список: хлеб, картошка, масло, сигареты. Отсчитала деньги — последние до получки, до неё оставалось три дня, — и сунула ему в ладонь. Уже у двери она окликнула:

— Сдачу всю принеси. У нас каждая копейка на счету.

Он кивнул.

У магазина стояли мальчишки из соседнего класса. Один показал ему новую зажигалку с фонариком. Андрей задержался на две минуты — он потом точно подсчитал, что самое большее на две. Зажигалка светила синим. Ему хотелось разобрать её и посмотреть, как устроена кнопка. Мальчик не дал.

— Сломаешь ещё.

Андрей пожал плечами и пошёл в магазин. У кассы оказалась очередь. Когда он вышел с покупками, зажигалки и мальчишек уже не было.

По дороге домой из сумки выпала картофелина. Покатилась к остановке. Андрей побежал за ней, догнал у самого бордюра и вернулся за сумкой. Только у подъезда сунул руку в карман, чтобы пересчитать мелочь, и не нашёл ничего. Пальцы нащупали подкладку, потом дырку. Сдачи не было.

Он проверил оба кармана, потом высыпал на снег содержимое сумки. Картошка была вся, хлеб, масло и сигареты тоже. Денег не было.

Андрей вернулся к остановке. Искал между грязными снежными комьями, под скамейкой, возле магазина. Вода затекла в маленькие ботинки. На одном колене джинсов расползлось мокрое пятно. Несколько раз он спрашивал прохожих, не видели ли они сложенные бумажки. Ему отвечали, что нет, а один мужчина сказал:

— Следить надо за деньгами, парень.

Андрей согласился. Он и сам уже это понял.

Когда он поднялся домой, мать сидела в кухне и курила. На столе лежал раскрытый счёт за электричество.

— Где тебя носит?

— Я сдачу потерял.

Мать посмотрела на него. Потом на сумку.

— Сколько?

Он назвал сумму. Она проверила карманы его куртки, выворачивая их один за другим. На пол упали два фантика и школьный проездной. Проездной она подняла, прочла его имя и почему-то швырнула на холодильник.

— Врёшь.

— Я у остановки искал. Там картошка выпала…

— Ты сигареты себе купил? Или кому отдал?

— Никому. Я потерял.

Она ударила ладонью по столу. Масло подпрыгнуло в бумажной обёртке. Андрей вздрогнул так резко, что мать засмеялась.

— Ой, боится он. А когда деньги мои воруешь, не боишься?

— Я не воровал.

— Не смей со мной так разговаривать.

Он хотел объяснить ещё раз. Про картошку, про карман, про то, как бегал под дождём. Если рассказать всё по порядку, она поймёт. Но мать уже перешла к другому: она вспомнила его тройку, неубранную постель и то, как ей приходится тащить его на себе. Соседка снизу слышала каждый их разговор; Андрей знал, что и сейчас она, наверное, остановилась у плиты с половником в руке.

— Я устала. Ты слышишь? Устала! Я тебя одна растила, ночами с тобой не спала. Всю жизнь всё на мне: сначала сестра на руках, потом отец твой, теперь ты. Мне и без тебя плохо, а ты ещё издеваешься!

— Прости. Я найду.

— Чем найдёшь? У тебя денег своих нет.

— Я у Бориса Семёновича попрошу. Он даст, я потом отработаю.

Она побелела. Так она белела, только когда вспоминала отца.

— Пойдёшь чужому человеку жаловаться? Расскажешь, какая я плохая мать? Чтобы он потом в школе всем рассказывал?

— Нет. Я просто хотел деньги вернуть.

— Все вы «просто». Отец твой тоже «просто» ушёл. И ты такой же: слова говоришь, а сам глядишь, куда бы удрать.

Андрей понял, что мать кричит не на него — на кого-то другого, кого он никогда не видел.

Она прижала ладонь ко лбу. Андрей придвинул ей стул. Мать оттолкнула его, и ножка громко стукнула по плитке.

— Поставь на место.

Он поставил.

Она взяла со стола сигареты и смяла пачку. Несколько штук высыпались на стол.

— Иди к своему Борису Семёновичу. Он у тебя хороший, а я плохая.

— Ты хорошая, мам.

Он сказал это быстро, потому что ему очень нужно было, чтобы она поверила. Но мать отвернулась.

— Вон.

Он не сразу понял.

— Вон из дома! Раз тебе там лучше, у этого твоего Бориса Семёновича, иди к нему!

Она замолчала и дышала тяжело, как после бега. Андрей ждал, что сейчас, как всегда, она отступит: велит вымыть посуду или отправит в комнату. Но мать не отступала. Она смотрела на него так, будто наконец увидела не сына, а того, кого давно ждала повода выставить за дверь.

Она схватила его куртку, сунула ему в руки. Андрей стоял посреди коридора, прижимая к животу мокрую ткань. Ему хотелось сказать, что Борис Семёнович уже ушёл и вообще у него собрание. Хотелось попросить разрешения сначала повесить куртку обратно. Хотелось в туалет.

— Мам, я больше не буду.

— Убирайся!

Она открыла дверь. Андрей вышел на лестницу в носках. Он думал, что она сейчас остановится: так уже бывало. Мать грозилась выгнать, но потом велела вымыть посуду или запирала его в комнате. На этот раз она бросила ему ботинки и школьную сумку. Дверь закрылась, щёлкнул замок.

Он постучал. Сначала осторожно. Потом громче.

— Мам. Я замёрзну.

Из-за двери ответили:

— Подумаешь, какой нежный. Иди, гуляй. Может, мозги появятся.

Он сел на ступеньку и натянул ботинки. Они были мокрые изнутри. Через полчаса он снова позвонил. Потом ещё раз. В квартире работал телевизор. Когда кто-то на экране рассмеялся, Андрей услышал, как мать тоже коротко хмыкнула.

Свет на площадке выключился. Он встал, помахал рукой перед датчиком, но тот не сработал. Пришлось спуститься на пролёт, нажать кнопку. Когда он поднялся, дверь всё ещё была закрыта.

В тот вечер он не думал, что его жизнь сломалась. Ему хотелось только домой: снять ботинки, погреть ноги, попросить у матери прощения ещё раз. Он готов был сказать, что взял деньги, хотя не брал. Он готов был вообще не разговаривать, пока она не разрешит.

***

К девяти часам у него заболел живот. Андрей пошёл к Борису Семёновичу. Адрес учителя он узнал ещё осенью, когда относил ему тетради после болезни. На лестнице у учителя пахло краской и жареным луком. Андрей долго стоял перед дверью, затем нажал звонок.

Открыла жена Бориса Семёновича. На руках она держала маленькую девочку в пижаме.

— Вам кого?

— Бориса Семёновича можно?

Женщина позвала мужа. Когда он появился, Андрей сказал приготовленную фразу:

— Можно я у вас посижу? Мама велела погулять, а на улице дождь.

Учитель посмотрел на часы.

— Погулять? Сейчас?

— Она сердится. Я деньги потерял.

Борис Семёнович провёл его на кухню. Жена молча сняла с него куртку, поставила ботинки на газету. Когда Андрей увидел сухие тапочки, то вдруг подумал, что у него дырка на носке. Он стал прятать ногу за ножку стула, но женщина уже заметила.

— Ничего, — сказала она. — Сейчас найдём.

Она принесла шерстяные носки. Большие, серые. Андрей натянул их поверх своих и сразу почувствовал, какие у него холодные ноги. Это было больно. Он закусил губу.

Борис Семёнович позвонил матери. Из коридора доносился его голос: «Да, у меня… нет, один… Людмила, он ребёнок…» Потом стало тихо. Учитель вернулся на кухню и сказал жене:

— Сегодня останется у нас.