Оксанина Заря

Юрий Жарихин

Оксанина Заря

В самой что ни на есть сибирской глухомани, за Каменными горами, где тайга стеной стоит да туманы с озёр не сходят, приютился посёлок Сосновый Мыс. Избы в нём хоть и крепкие, а будто пригорюнились, под тяжестью снегов да лет. Места эти старинные, суровые. Зима тут – не временная гостья, а полновластная хозяйка, что с сентября по май в стенах живёт, в щелях сквозных сидит, дыханием ледяным всякую живую радость вымораживает.

В одной такой избе, на самом краю, у самого леса, жили вдова Марфа да дочка её Оксана. Судьба у них горькая, сиротская. Пропал кормилец, Прокопием звать, в тайге без вести. Пошёл по дрова, да и сгинул. Нашли только топор его у подножья лиственницы-исполина, что молнией когда-то расщеплена была. А следы его – так и вовсе к Чёрному омуту вели, месту заколдованному, куда и зверь лютый не ходит.

С тех пор Марфа, как не своя ходила. Согнулась, будто под неподъёмной ношей. А на Оксану, с малых лет, всё хозяйство и свалилось. И воду носить, и дрова рубить, и тесто месить. Не по годам степенным ребёнок вырос. Ладно скроена, тиха нравом, а в глазах – глубокая задумчивость, словно небо в них отражалось.

И была в ней одна особенность, коей дивился весь посёлок. Шелковинка какая-то к ней тянулась, от всего живого. Лисёнок-сирота из чащи приблудился – так под её крыльцо жить перебрался, с рук кушал. Ворона-говорунья на плечо к ней садилась, по секретам каркала. Даже медведь-шатун, что по зиме бушевал, в её огород ни разу не сунулся – постоит, понюхает воздух, фыркнет и прочь уходит. Старики, те головой качали:

«Не простая девка. Видно, в ней дух живёт, что сердце человеческое от стужи бережёт».

А был в том посёлке ещё один человек. Вернее, не то человек, не то тень. Звали его Безымянный. Откуда пришёл – неведомо. Летом в стогу сена ночевал, зимой – в заброшенной бане. Одежда на нём – ветхая, вся в дырах, а сам – тихий, смиренный. Ребятишки малые, те за ним бегали, дразнили:

«Безымянный-простой, сам не мытый, босой!»

Он на их крики не серчал, только смотрел на них своими ясными очами, и был в том взгляде и покой, и какая-то неизгладимая печаль. Частенько он к избе Оксаны с её матерью подходил, на завалинке сидел. Оксана его не гоняла. Бывало, вынесет ему миску горячих щей да ломоть хлеба ржаного. Он принимал еду молча, кланялся чуть – и шёл работать. Колодец почистит, пока девка за водой не пошла. Дров в сени натаскает – аккуратно, без шума, чтоб не разбудить Марфу. Снег у крыльца сгребёт до самого мостка. Разок даже крышу починил – после метели ветхую дранку оторвало, а он, молча, принёс новую, прибил. Силы в нём было на троих – руки жилистые, спина – прямая, будто век в тайге коряги ворочал. А всё равно – ходил, как тень, тихий, словно опасался чего.

Мать Оксаны, Марфа, всё видела. Но ворчала всё равно:

«И чего ты его, дурачка, прикармливаешь? Видишь, глаза-то у него – в никуды глядят. Сила, может, и есть, да душа – не на месте. Нехай бы уж сам за себя отвечал, а не к нам цеплялся. Нам и так – горя на целую жизнь хватило».

А Оксана в ответ:

«Он, матушка, недаром ест. Он за доброту свою платит».

А тем временем, на посёлок стала надвигаться беда. Невидимая, тягучая. Называли её в тех краях Сырая Тоска. Не болезнь это, не голод, а хуже того. Спускается она туманом на душу человеческую, и выедает из неё всё светлое. Заболела Тоской деревня – и будто жизнь из неё уходит. Люди работать перестают, сидят по избам, в стены глядят. Смех детский затихает, песни замолкают. Даже скотина без настроения становится.

Вот и в Сосновый Мыс пришла та напасть. Перестали люди улыбаться. В глазах – пустота, будто иней выпал. Детишки рисовать перестали, а если и брались за уголь, так одни чёрные пятна выводили. В колодце вода, хоть и чистая, на вкус стала горькой, как слёзы. Старухи за самоваром собираться перестали.

«К чему? – говорили они. – Слова доброго не скажешь, а чай – он радости требует».

А ещё раньше шептались:

«Не к добру туманы с Чёрного омута всё гуще. Говорят, когда в доме забывают, зачем печь топить, а в сердце – зачем жить, тогда и приходит она… Сырая Тоска. Не зверь, не дух – а пустота, что голоднее волка».