Аномальная гинекология частная практика

Юрий Панарад

Аномальная гинекология частная практика

Вейн Коффин

Воздух в морге был наполнен затхлым смрадом, как будто помещение никто не проветривал. И этот смрад был смешан с ароматом кофе. Доктор Вейн, человек учёный и, как ему казалось, глубоко рациональный, приписывал кофейный напиток для острой необходимости «бодрствования тела». О, как он лгал самому себе! Он давно уже был в рабской, унизительной зависимости от чёрной, жгучей влаги, ароматной страсти, что одна лишь и могла сглаживать его изношенные нервы. Но признаться в этом – значило признать свою человеческую слабость, свою зыбкую натуру, а ведь он, повелитель мёртвых, блюститель последних тайн, не мог себе это позволить.

Он отхлебнул глоток. Остывшая гуща была горька, как полынь, как сама истина, которую он отчаянно искал меж молчаливых тел. И поставил кружку свою на холодный металл стола, возле бедра распластанного трупа – с вызовом, словно кощунствуя, смешивая низменное с вечным. Ибо что есть жизнь, как не краткий миг между чашкой кофе и трупным окоченением?

Трупом же была девушка, лет двадцати трёх. Нашли её в парке, нагую, и бедро её было исцарапано… словно зверем. «Рана диким зверем» – так значилось в протоколе, но Вейн уже чувствовал нутром своим, что зверь сей был не из лесу, а из иной, более тёмной чащи. Он приблизился, склонился над язвами. Раны, двухдневной давности, уже покрылись чёрной, бархатистой плесенью.

– Слишком быстро! – прошептали его губы, а в мозгу зашевелилась мысль. Не мысль даже, а некое тёмное предощущение. – Слишком широко для барсучьих когтей… для волчьих… О, Господи… Неужели снова ОНО?»

И тут сознание его, сжавшееся в точку, вдруг распалось, уступив власти памяти. Памяти о ней. О жене – Люси. От её трупа, от того, что он собственными руками… Внезапная мысль его, как раскалённым железом, прижигалась, отскакивала прочь. Так вот, от того трупа исходил тот же самый, сладковато-пряный смрад, что ныне щекотал его ноздри, смешиваясь с запахом арабики в какую-то дьявольскую пародию.

Им овладело вдруг исступление, жадное, почти сладострастное любопытство. Он наклонился ниже, ниже, почти касаясь лицом холодного, набухшего лона. Пальцы его, привыкшие к холодному прикосновению смерти, скользнули по внутренней поверхности бедра – кожа была мягка, неестественно мягка для двухдневного тела. Он раздвинул тёмные завитки. Слизистая была иссушена. «Странно!» – задумался он внутри себя. И там, в бархатистой тьме, он нащупал нечто. Нечто ворсистое, гадкое, слизкое.

Он сунул пальцы глубже – и они увязли в чём-то густом, липком, словно паутина. Сердце его забилось чаще. Взяв скальпель – этот холодный, блестящий символ его власти – он одним резким движением рассек синюшную кожу над лобком. Рана раскрылась, тёмная и безмолвная. И тогда Вейн, отбросив все приличия, все условности науки, засунул руку в это мерзкое нутро, схватил и вытянул наружу клубящиеся внутренности. Смрад плесени ударил в нос.

И вот он, Ответ. Не на бумаге, не в теории – в его дрожащей, залитой слизью тления руке. Чёрный, величиной с кулак, волосяной кокон. Он сжимался и разжимался в такт его собственному, Вейнову, дыханию. Дышал! Это нечто дышало с ним в унисон, связывая его с собой незримой, ужасной связью. «Давненько… – прошептал он, и в горле у него стоял ком. – Но почему… там? В прошлый раз… в голове… в голове Люси…»

Он почти швырнул это «нечто» в искусственный инкубатор, спрятал с глаз долой, как прячут самый постыдный грех. Руки его тряслись. Он сделал пометку в журнале: «KL2». Две буквы и цифра – клеймо для того ужаса, что гнездился теперь за стеклом.

«Что за химера? Что за тварь?» – мысли его метались, как затравленные звери. Он снова подошёл к телу. Что-то было не так. Что-то…

Отстранившись от журнала, вернулся к трупу. Начал осматривать всё тело. Что-то в нем смущало Вейна, но вот что? Очередная загадка в его жизни заставляла сжиматься кулаки, но любопытство усиливалось с каждым осмотром, каждым обнюхиванием, каждым касанием. Что-то было не так. Что-то… в самой плоти этого подобия человека. Его пальцы, ещё влажные от внутренней слизи, потянулись к голове трупа, вцепились в длинные, чёрные волосы. Он дёрнулся – и с болезненным, сухим шелестом волосы отделились от кожи, обнажив голый, неестественно гладкий скальп. Вейн замер, сжимая в кулаке холодную синтетику. «Парик… – мысль его работала с ледяной, бешеной скоростью. – Маска. Кукла. Так ты не жертва… ты насмешка. Кто- то… кто-то знает о Люси!». Его волной накрыли воспоминания, которые долгих пять лет он пытался стереть из своей памяти. «Люси…»

Вейн ласково провёл по обмякшим щекам трупа, пока его же руки не стали превращаться в огромные и волосатые. Жёлтые когти спустились к шее, и рука начала сжиматься, оставляя кровавые отметины от острых когтей.

Он остановился. Это была не она, это просто похожее тело на его жену. Очередное тело с коконом и двойником жены, как будто паранойя. Кто-то издевается над ним. Разжавшиеся пальцы все еще тряслись. Стиснутые зубы, сжатые, от злости всё ещё скрипели, стираясь друг об друга, пока сознание не вернулось к нему. Руки вернули своё прежнее состояние. Капли крови девушки скатились вдоль синюшной шеи, напоминая о том, что сейчас произошло.

Доктор сделал несколько записей в журнале, после чего взял иголку с ниткой, зашил разрез, выпил несколько глотков уже остывшего кофе, оставив кружку уже на другом столе, что б не раздражало своим холодом. «Пусть спит спокойно!».

После чего со спокойным чувством накрыл полиэтиленовым пакетом, как обычно, поступал с телами.

Спустя время Вейн бросил взгляд на инкубатор – и замер. Мрачно-черная субстанция «дышала» в такт его дыханию. Паутина создала идеальный шар на полдюйма от субстанции, как аура вокруг человека, только без света, а как защитная оболочка, дремлющая, но готова напасть в любую минуту.

Вейн замер перед инкубатором. Не перед стеклом – перед «Тем, Что Внутри». Черная субстанция пульсировала, синхронизируешь с его дыханием, как если бы между ними существовала незримая пуповина. В полутьме лаборатории её окружала идеальная сфера из паутины – не кокон, а «капсула», отстоящая от поверхности ровно на полдюйма. Ни свет, ни тень не проникали сквозь этот барьер. Он напоминал защитное поле, «дремлющее, но чудовищно живое» – достаточно одного неверного движения, и оно сожмется, как ловушка паука. Чем больше Вейн смотрел на «дышащий» кокон, тем больше начинал расти и в микротрещинах начали проявляться прожилки ярко красного флуоресцентного цвета. По ним проходили импульсы, как если бы был виден ток, заряд которого двигался в нужном направлении. Пульс, который двигался в такт дыханию, пока это нечто не начало ускорять своё дыхание и пульсацию. Теперь Вейн начал подстраиваться под него, пульс ускоряться вместе с сердцебиением и дыханием.

Прожилки кокона становились всё ярче и объемнее, ширина их заполняла кокон всё больше. Чернота уменьшалась, пока полностью не поглотилась красным, пульсирующим флуоресцентном. Пульсация усиливалась, шар раздувало, как будто должен произойти взрыв. Вейн не шевелился, всматривался в гипнотический эффект, не мог пошевелиться, мозг не хотел думать, точнее не мог этого делать.

Последнее, что он успел осознать, было жжение в запястьях – острое, как укус электрической медузы, парализующее волю и тело. Но не страх охватил его в этот миг. Сквозь нарастающий паралич пробилось иное чувство – жуткое, давно забытое родство. Пульсация кокона была не атакой. Она была зовом. И его собственное тело, преданное им же пять лет назад, отзывалось на этот зов синхронной дрожью. Вейн замер, обратившись в статую из плоти и ужаса, стиснув зубы не столько от боли, сколько от сознания простой истины: что бы поймать чудовище, самому нужно стать немного чудовищем. А он… он уже давно им был. Игра только началась.