Приключения в русской Пасифике

Юрий Кербунов

Моряк

Свобода!

Поезд уже тронулся, а подполковник Малинин, следуя за вагоном по низкому перрону и постепенно ускоряя шаг, все еще умолял меня, стоящего в тамбуре перед открытой дверью: «Товарищ лейтенант, Юрий Владимирович, может, все-таки останетесь?!» Черт возьми, какая честь для молодого лейтенанта, что провожать его пришел сам командир полка! Накануне он почти не оставлял меня, убеждая продолжить службу в армии, сулил поступление в академию не позже, чем через два года, и блестящую карьеру.

Я понимал его, потому что в полку было много молодых лейтенантов, но большинство мечтало о том, как бы свалить со службы. Увы, сделать это раньше срока было очень сложно. Оказавшись в маленьком гарнизонном поселке без надежды на перемены или перевод в другое место, они часто начинали пить и пропускать службу, за что их не увольняли, а только наказывали. Моя ситуация была совершенно другой – по окончании института с военной кафедрой я стал одновременно инженером-химиком и лейтенантом-артиллеристом. В этой ситуации я заранее решил отслужить обязательный двухлетний срок в армии.

Оказавшись в мотострелковом полку, который располагался на окраине поселка на самом юге Приморского края Дальнего Востока, я не расстроился. Меня окружала уникальная природа, а служить было интересно. Может потому, что в моем роду было много военных, а может, просто привлекал новый опыт. Зарплата была хорошая, обмундирование казенное, плюс раз в месяц продуктовый паек, на который можно было прожить не то что одному человеку, а целой семье. В поселке был дом офицеров, и молодые бабы тоже были, так что можно было не скучать. Относительная кратковременность пребывания в армии давала мне определенную независимость по отношению к вышестоящим командирам, которые иногда зарывались, забывая о том, что перед ними не подневольный кадровый молодой офицер.

Я начал совсем неопытным командиром минометного взвода в пехотном батальоне. Меня опекали офицеры постарше, за что я был им очень благодарен. Через год я неожиданно был назначен командиром батареи из шести гаубиц в связи с созданием в полку артиллерийского дивизиона. Не знаю, я не спрашивал, за какие заслуги. Может, потому что, выехав на учения, остановил машины возле горящего грузовика соседней воинской части, полного ящиков с танковыми снарядами, и со своими солдатами с риском для жизни разгрузил его. Возможно, потому что мой взвод хорошо отстрелялся на учениях по прорыву дивизией на узком участке фронта, когда я не спал трое суток, зная, что за этими учениями наблюдает сам министр обороны. А может, потому что не побоялся вступить в конфликт с заместителем командира полка, маленьким лысым энергичным майором по кличке Фигаро, дурацкий приказ которого я нарушил, но первым подал рапорт командиру полка на его грубость и заставил извиниться. Но скорее всего, просто никого другого не нашлось – не хватало кадровых офицеров. Назначенный из другой части командир вновь созданного дивизиона, высокий, породистый, с благородной сединой майор лет сорока, принял меня за кадрового офицера. Это означало, что я вписался в армейскую среду.

Малинин называл себя ярославским хохлом, но всей его хитрости не хватало, чтобы убедить меня. Во-первых, Малинин не знал, что во время отпуска после первого года службы я побывал в конторе во Владивостоке и забил для себя место гидрохимика на научно-поисковом рыболовном флоте. Во-вторых, в армии и поселке меня ничего не держало. Я даже внес деньги за «потерянный», а точнее оставленный себе казенный бинокль – настолько я привык к нему. Обе бывшие подруги были пристроены. Одна, с такими налитыми формами, что казалось, коснись и соком брызнет, собиралась выйти замуж за влюбленного солдатика из медсанбата, где она работала медсестрой. Когда мы проводили последнюю ночь, то слышали как он, видимо, удрав из казармы, настойчиво ходил под ее окнами и даже стучал. На прощание она сказала, что после меня больше не сможет жить без мужчины. Вторая, самая любимая с первого взгляда за ее идеальные ноги, на замужество со мной давно не рассчитывала и жила с немолодым капитаном из нашего полка, который вскоре заменялся в Одесский военный округ и забирал ее с собой. Она рассказала мне об этом однажды ночью, когда мы занимались любовью, пока капитан дежурил в полку.

Я мечтал о море и хотел собственными глазами увидеть, как вдали появляются берега Америки. Когда я еще только ехал к месту службы, поезд остановился, не доехав всего час из-за какой-то неисправности на путях. Было начало октября, стояла солнечная, теплая и безветренная погода, какая бывает в других местах России только во время бабьего лета, а на юге Приморья часто стоит весь октябрь. Пассажиры выходили и прогуливались возле вагонов. С одной стороны от железной дороги ярко желтели сопки, а с другой голубел Амурский залив, за которым слабо виднелся Владивосток. Вдали по заливу медленно шло какое-то суденышко, на котором мне вдруг нестерпимо захотелось оказаться.

Однако мечта о море появилась гораздо раньше. Когда мне было три с половиной года, отец сделал для меня деревянный кораблик, похожий на прогулочный катер, и покрасил его в коричневый цвет. Несколько раз мы ходили на Волгу, и я водил его по воде за веревочку. Однажды перед возвращением домой отец решил просушить кораблик и стал крутить его за эту веревочку над головой. Веревочка вдруг оборвалась, кораблик улетел далеко в реку и медленно поплыл вниз по течению. Видя, что отец не собирается лезть за ним в воду, я только спросил «А куда он плывет?» Отец ответил, что в Каспийское море, и я почему-то понял, что море – это что-то очень большое, гораздо больше, чем Волга и уже ни о чем не спрашивал, а лишь сожалел о потерянном кораблике. Забавно, но мне до сих пор жаль той потери, несмотря на то, что я сам строил и пускал кораблики, рассматривал разные суда в книжках и интернете и читал о них и морских путешествиях.

Откуда взялась эта необъяснимая тяга к морю, мне было совершенно непонятно. Ни по отцовской линии, ни по материнской моряков не было, а родители о море мне не говорили ни слова. В первый раз я увидел море из окна поезда где-то под Ростовом, когда мы ехали с мамой из Грозного в Москву. Оно было огромное, бескрайнее и, как мне показалось, стояло стеной. Это было Азовское море – одно из самых маленьких и мелких в мире.

Избавившись от Малинина и оказавшись во Владивостоке я, как и было запланировано, без проблем устроился работать гидрохимиком и бесплатно жить прямо на судне, на которое меня определили в первый рейс – траулере «Нерка». Флот нашей конторы базировался в бухте Золотой Рог. Он состоял из несколько десятков малых, средних и больших рыболовных научно-поисковых судов, которые плавали по всему Тихому океану. Они обслуживали Тихоокеанский научно-исследовательский институт рыбного хозяйства и океанографии, расположенный в самом центре города рядом с гаванью. Их задачей, говоря немного упрощенно, было искать рыбу и исследовать условия ее обитания для дальнейшего промысла.

«Нерка» ждала меня у причала на противоположной стороне бухты, куда я переправился на пароме. Она оказалось меньше, чем я себе представлял. Ее белый корпус местами был покрыт ржавчиной, а название немного стёрлось, словно траулер уже подумывал о завершении своей службы. Мне казалось, что гавань не столько приветствовала меня, сколько терпела мое присутствие. Вахтенный у трапа, причальные канаты, чайки, спорящие из-за объедков — все это было новым и незнакомым. Что-то подсказывало, что на этом судне моря бороздят настоящие морские волки. Я был новичком и пока еще не был одним из них. Тем не менее, члены экипажа, немногочисленного на стоянке, встретили меня дружелюбно, показали мою каюту и сразу накормили. Они не спросили о моем морском опыте, и я облегченно выдохнул.

Между рейсами гидрохимики собирались в химической лаборатории института и готовили оборудование, реактивы и дистиллированную воду для следующих рейсов. Рядом с лабораторией находился богатый океанографический музей с множеством редких и удивительных экспонатов подводного мира Тихого океана, которые я рассматривал с огромным интересом и мечтал увидеть вживую. К счастью, мои мечты сбылись.

Экипаж собрался, как было назначено, в понедельник. Однако капитан не спешил с отходом. Как и большинство моряков, он был суеверен и следовал традиции не выходить в море в этот несчастливый день. В 11 вечера заработал двигатель, а в одну минуту первого, как только официально наступил вторник, мы в темноте отвалили от причала. Торговые суда редко могут позволить себе такую роскошь, потому что они должны быть в графике и вовремя прибывать к причалу порта назначения для погрузки или разгрузки – иначе большой штраф. Но наш капитан мог и подождать, поскольку для многомесячной исследовательской работы в море плюс-минус один день не имел значения.

Утро вторника, май месяц, тепло. Дует легкий встречный ветер, покрикивают чайки, нос нашего траулера рассекает небольшие волны, а корма оставляет за собой блестящий на солнце бурный пенистый след. Душу прямо распирает оттого, что удалось осуществить задуманное. Тут я понял, чем для меня оказался этот рейс. Он был переход в другой мир, словно скачок из зависимого прошлого в свободное настоящее, вдохновленное бескрайним морским простором.

Идем по Японскому морю по направлению Берингова моря – там наш район исследований. Мобильной связи уже нет. Постепенно усиливается ветер, на волнах появляются барашки, судно начинает качать, а меня – мутить и подташнивать.

Наступило время обеда. Прохожу в кают-компанию, сажусь за стол, впихиваю в себя борщ, макароны по-флотски, компот и вдруг чувствую почти непреодолимое желание блевануть прямо за столом – ведь быстро выскочить из-за стола не получится из-за сидящих по сторонам моряков. Боже, дай силы не опозориться! Какой же я буду моряк после этого? Наверное, будут немного сочувствовать, но в основном – смеяться и даже презирать. Это был критический момент, но неимоверным усилием воли я переборол себя и меня не вырвало! После этого, к моему огромному облегчению, тошнота начала проходить, и через пару часов я почти прикачался.

Смешно, но это был один из самых счастливых моментов моей жизни, словно мне выдали сертификат, что я настоящий моряк. Впереди ждали шторма с многометровыми волнами, с такой бешеной качкой, что о сне даже мечтать не приходилось, но я больше никогда не ощущал никаких признаков морской болезни. А ведь меня незадолго до того укачало до рвоты за пару часов на заднем сидении междугородного автобуса – дорога была неровная, а автобус старый.

Наш траулер

Наш небольшой траулер часто качался, но не опрокидывался – как ванька-встанька, потому что глубоко сидел в воде. Несмотря на достаточно мощный двигатель, он не мог идти быстрее 12 узлов. Мощность была нужна, чтобы тащить трал, который постепенно наполнялся рыбой и становился тяжелым. Трал – это большая сеть в форме мешка, которой занималась бригада рыбаков во главе с тралмейстером. Трал тащат как по дну моря, так и на нужной глубине – смотря, что ловят. При выборке трала вся рыба скапливается в его задней узкой части, которая называется кутец – от слова «кут», то есть угол, или «закуток» – укромный уголок. Были еще и другие маленькие сети – сачки для ловли планктона, которым питается рыба. Экипаж 30 человек. Условия не комфорт – гальюн общий, душ раз в неделю. У меня была небольшая лаборатория и тесная каюта на двоих с гидрологом Сашкой, моим ровесником. Я занимал койку внизу, потому что вселился первым, а Сашка спал надо мной.

В кают-компании самым активным и громким был старший помощник капитана – старпом Афанасий по прозвищу Афоня, немного старше меня, с которым я подружился. Афоней я его не называл, а называл Чиф, по-английски. В свободное время я часто приходил к нему на мостик, узнавал метеосводки, местоположение, смотрел, как работают приборы и иногда стоял у штурвала. Когда я отрастил небольшую бороду, желая выглядеть морским волком, он по-дружески заявил «Юра, сбрей немедленно, с ней ты выглядишь на все тридцать!».

Старшего механика, тоже молодого, все называли по морской традиции Дедом, без имени. Второй помощник капитана и второй механик, совсем молодые ребята, вели себя очень скромно и в основном молчали. Морозильное отделение для хранения рыбы обслуживал рефрижераторный механик, или просто Реф, самый незаметный из комсостава. Обычно тоже не особо выделявшийся пожилой тралмейстер, то есть главный рыбак, которого называли просто Трал, как только начиналось промысловое траление, становился главным героем в кают-компании, громко обсуждая, как и сколько взяли рыбы.

Начальником рейса и научной группы был научный работник института, высокий симпатичный молодой парень из Петропавловска-Камчатского, очень энергичный и одновременно несколько озабоченный, наверное, потому что это был его первый рейс в этой роли. Он не терпел как официального обращения к себе по имени и отчеству, так и фамильярного. В первый же день он осадил капитана, немногословного мужчину средних лет, который обратился к нему «Саша», решительно потребовав: «Обращайтесь ко мне Александр».

Члены научной группы, или как их называла команда, «наука», включая начальника рейса, жили в скромных условиях, по два человека в маленьких каютах, несмотря на то, что они относилась к командному составу. Так сказать, комсостав второго сорта. Основой научной группы были ихтиологи – специалисты, изучающие рыб. Самым старшим был сорокапятилетний интеллигентный Зенон Николаевич с небольшой седеющей бородкой, немного моложе – Виктор, высокий, худой, нескладный мужчина в очках, который всегда горел желанием поделиться своими знаниями. Виктор так восторженно относился к своей профессии, что казалось, будто он даже разговаривает с пробами планктона как со старыми друзьями. А еще в их коллективе была яркая девушка Света, медсестра по образованию, блондинка с черными глазами. Она, скорее всего, красила волосы, но это не делало ее менее эффектной. Я сразу влюбился. Кстати, Света единственная из научной группы жила одна в двухместной каюте, двери которой были прямо напротив нашей с Сашкой каюты.

Во время длинных переходов я заходил на камбуз пообщаться с коком Михалычем. Он на море не жаловался и считал своим долгом приготовить что-нибудь горячее даже в сильный шторм. Для этого он просил капитана по возможности хотя бы час-полтора идти кормой к ветру, чтобы не сильно качало. Кстати, при этом и экипаж мог немного поспать, ведь койки стояли поперек, и при сильной бортовой качке, когда каждые несколько секунд стоишь то на ногах, то на голове, и это неизвестно когда кончится, спать невозможно. Михалыч ухитрялся из нашего ограниченного запаса продуктов приготовить иногда что-нибудь такое, что удивляло всю команду – он знал секреты добавки специй, многие из которых покупал на берегу за свой счет. Особенно мне нравилось смотреть, как он выпекал хлеб, который я привык покупать в магазине и не задумывался, что хлеб можно печь самому. Михалыч замешивал тесто, заливал его в формы и спустя некоторое время отправлял их в электрическую печь. Хлеб получался воздушный, ароматный и вкусный, особенно пока горячий.