Минус

Юрий Белк

Минус

Глава 1. Звонок

Телефон зазвонил в 23:47. Аркадий, страховой агент по несуществующим рискам, узнал это время потом, по журналу вызовов, а в момент звонка не знал ничего, кроме того, что звонить в 23:47 могут только трое: коллекторы, мама и беда. Мама он отключил в прошлом году из экономии, коллекторы обычно стучали в дверь, оставалась беда.

На экране высветилось «Неизвестный». Аркадий посмотрел на номер и не понял его. Там были нули. Не восемь нулей, не десять — все нули, сколько помещалось, и один за ними, как цифра за краем тетрадного листа.

Он взял трубку. Не из храбрости — из профессионального деформирования: тридцать лет в страховании приучили его к тому, что клиент, который звонит поздно, платит больше.

— Слушаю, — сказал он.

— Здравствуйте, — сказал голос.

Голос был женский, низкий, ровный. Не тёплый и не холодный — ровный, как термометр, который врёт в обе стороны. Такой голос бывает у людей, которые никогда не болеют, потому что болеть им некогда.

— Здравствуйте, — ответил Аркадий. — Вы ошиблись номером?

— Я не ошибаюсь номерами, — сказал голос. — Я вообще ничего не делаю с ошибками. Ошибки — это то, что делают люди между двумя зимами, пока я отвернулась. Я звоню по делу. Вы Полозов Аркадий Севастьянович, семьдесят четвёртого года, страховой агент, живёте один, чай пьёте крепкий, окна моете реже, чем думаете окружающие. Верно?

— Последнее — клевета, — сказал Аркадий. — Остальное — недонесение.

— Хорошо, — сказал голос без тени веселья. — Тогда к делу. Я могу вас убить.

Пауза, которую сделал Аркадий, была бы названа паникой, если бы длилась дольше. Но он был профессионалом. За тридцать лет он выслушивал клятвы, угрозы, мольбы и условия, и теперь в его голосе оставалось только деловое спокойствие человека, который уже слышал всё, кроме вот этого.

— Это, безусловно, серьёзное заявление, — сказал он. — Могу я узнать, от чьего имени вы его делаете? Для протокола.

— От имени зимы, — сказал голос. — То есть от моего собственного. Я и есть зима. Зима как должность, как ведомство и как погода одновременно. Хозяйка. Хозяин. Как вам удобнее. Мне без разницы, вам, думаю, тоже.

— Погодите, — сказал Аркадий. — Зима — это сезон. Астрономический, календарный, в крайнем случае метеорологический. Сезоны не звонят по телефону. Сезоны вообще не пользуются телефоном, у них... — он задумался, — у них нет органов, которыми пользуются.

— У меня есть телефон, — сказал голос терпеливо, как объясняют таблицу умножения не тупому ребёнку, а умному, который упрямится. — И есть голос, вы слышите. И есть возможность убить вас. С остальным разберёмся по ходу дела. Кстати, как вы одеваетесь?

Вопрос был настолько из тех, которые не задают, что Аркадий ответил на него честно:

— Прилично. Пальто кашемировое, шарф шерстяной, ботинки на подошве, шапка — у меня хорошая шапка. Я вообще слежу за одеждой. Признаю, это не главная добродетель, но...

— Я не спрашивала о добродетелях, — сказала Зима. — Я спросила об одежде, потому что вам важно это знать: я могу убить вас с одеждой и без. Как захочу. Технически это без разницы. Кашемир замерзает при том же градусе, что и голое мясо, просто медленнее делает вид, что нет.

— Это угроза, — сказал Аркадий. — Я записываю разговор. Мне нужен протокол.

— Протокол пишу я, — сказала Зима. — Вы его подписываете, когда дрожите. Каждый раз. С четырнадцатого года ежегодно, без вашего ведома, но, как выясняется, с вашего согласия — вы подписали его, когда вышли из дома в феврале не в той обуви. Впрочем, ладно. Суть дела в другом. Я могу усыпить вас снегом на трассе, под трассой, над трассой — и вы останетесь там. С кашемировым пальто, с хорошей шапкой, с ботинками на подошве. Машины будут проезжать мимо, каждую неделю, всю зиму. В феврале про вас забудет ваша мама. В марте — мой снегопад. А в апреле вас найдёт не человек, а весна, и она к чужим костям равнодушна, потому что у неё весенние заботы.

— Понятно, — сказал Аркадий. — А почему я?

— Потому что вы на списке, — сказала Зима. — На списке все. Список длинный. Я его держу при себе, потому что он мокрый.

— Мокрый?

— От прошлого года, — сказала Зима и впервые за разговор дала нотку, которую человек услышал бы как улыбку, если бы человек решился. — От слёз. У меня список мокнет каждый год, и каждый год я его сушу на батарее чужих подъездов. Батарея хорошо сушит. Подъезд хорошо слышит.

— Вы не можете меня убить, — сказал Аркадий, и сказал это так, как говорят люди, которые знают, что могут, но пытаются договориться с реальностью через отрицание её официального заявления.

— Могу, — сказала Зима. — Просто пока не захочу. Пока у меня другое настроение. У меня, между прочим, настроение — это погода. Когда у меня настроение испортилось, это метель. Когда хорошее — это солнце на снегу, ослепительно, до боли в глазах. Вы живёте на моей погоде, Полозов. Учитесь читать настроение хозяйки. Явление солнца — я довольна. Туман — я думаю. Гололёд — я обиделась на кого-то из соседей по этажу.

— На кого? — спросил Аркадий, хотя понимал, что это вопрос, на который не надо отвечать, но который надо задать, чтобы разговор шёл.

— На ноябрь, — сказала Зима. — Он опять не убрал за собой листья. Он всегда так. Приходит, разбрасывает листья, мочит их, уходит и не звонит. А я прихожу и расхлёбываю. Годы. Десятилетия. Столетия.

— Может, чаю? — сказал Аркадий.

И только потом понял, что сказал это вслух. В телефон. Незнакомому голосу, который обещал его убить.

В трубке была пауза. Длинная. Так долго, как бывает только в разговорах, где второй человек пересчитывает свои версии мира и выбирает новую.

— Чаю? — повторила Зима.

— Чаю, — подтвердил Аркадий. — Крепкого. Я знаю, что пью крепкий чай. Вы только что мне это сказали. Я могу для вас поставить. Вы... вы, вероятно, устали. Вы работаете круглосуточно четыре месяца в году и не получаете благодарности, только ругань за гололёд и за сосульки. Я, между прочим, ругал. Прошу извинить. Я не знал, что ругаю начальство.

Ещё пауза. В ней что-то прозвенело — не громко, как звон, а тихо, как иней, оседающий на стекло.

— Я приду, — сказала Зима. — Через час. Не открывайте мне заранее — я всё равно приду без стука. Это не значит, что я невоспитанная. Это значит, что стук для меня — фольклор. Я миную его, как вода минует камень: не из наглости, а по закону.

Трубка легла. Точнее — трубку положили с той стороны, но звук был такой, будто трубку сняли с крючка куда-то в бесконечность, где нет стен и нет потолков, а есть только снег.

Аркадий посмотрел на чайник. Чайник смотрел на него.

Он выключил свет в коридоре, чтобы сэкономить. Потом включил обратно, потому что понял: Зима придёт, а темнота в прихожей — это не экономия, это приглашение к худшему.

Глава 2. Хозяйка

Она пришла без стука. Естественно. Он это знал. Но всё равно — когда в коридоре стало холодно на четыре градуса и из прихожей донёсся шелест, похожий на снегопад, который стряхивают с плеча, — сердце Аркадия сделало то, что делают сердца: испугалось.

Она вошла. Высокая. В светлом пальто, которое нигде не продавалось и потому не имело цены. Волосы — цвета, которого нет в палитрах, — пахли снегом. Лицо — гладкое, как замёрзшая вода, и загадочное, как замёрзшая вода. Глаза — не синие и не серые, а «как получится, когда посмотрите».

Первым делом она распахнула окно.

— Вы что... — начал Аркадий.

— Так надо, — сказала Зима и распахнула второе. — Продувайте. Проветривание — это не комфорт, а дисциплина. Вы три года не открывали окна в январе, я знаю. Я всё знаю. Это вредно для организма. Ваш организм рассчитан на минус пятнадцать, а живёт при плюс двадцать четыре и презирает себя за это.

— Я не презираю себя.

— Тогда презирайте, — сказала она. — Это тоже дисциплина.

Она сняла пальто. Пальто было светлое — не белое, потому что белое — это свадьба или больница, а светлое, как февральское небо после полудня. Под пальто был свитер серого цвета, который в каталогах называется «графит», а на самом деле называется «серп времени на щербатом снегу», но этого в каталогах не пишут.

Ладони у неё были холодные. Это Аркадий узнал через четыре секунды, потому что она взяла его за руку — не чтобы поздороваться, а чтобы проверить пульс, как проверяют термометр у больного.

— Пульс сорок, — сказала Зима. — Не волнуйтесь. У меня все живые ходят с пульсом сорок. Это не патология. Это цена.

— Цена чего? — спросил Аркадий.

— Свидания со мной, — сказала Зима. — Хотите чаю?

Вопрос был на грани абсурда: она спрашивала, хочет ли он чая, в его собственной квартире. Но Аркадий уже понял главное правило этого мира: если хозяйка спрашивает — отвечай «да». Если спрашивает иначе — отвечай «да» другим тоном.

— Хочу, — сказал он.

Она поставила чайник. Нашла заварку в его шкафу, который он не открывал с мая. Поставила две чашки — вторую из тех, что он берег для гостей, которых не было. Села за стол спиной к окну, лицом к нему. Сквозняк тянул по полу, как кот, у которого отняли хозяина.

— Квартира, — сказала Зима, осматриваясь. — Слабая. Дверь без утеплителя. Радиаторы — поставил прошлый владелец, а он не думал о зиме, он думал о том, как скорее продать. Котёл в подвале — старый, я слышу его дыхание по трубам. В следующем году его отремонтируют или не отремонтируют — это зависит от бюджета, который не я устанавливаю. У меня нет бюджета. У меня есть снег.

— У вас есть список, — сказал Аркадий.

— У меня есть список, — согласилась Зима. — И снег. И время. И телефон, как выяснилось. У меня, в общем, всё есть, кроме одного.

— Чего?

— Никто не спрашивает меня, как я, — сказала Зима. — Четыре месяца подряд. Ни один. Ни один человек, ни один город, ни одна страна. Все спрашивают «когда вы уйдёте» или «почему вы такая». Никто не спрашивает «как вы».

— Как вы? — спросил Аркадий, потому что другого вопроса в этой ситуации просто не было.

Зима задумалась. Долго. Столько, сколько нужно, чтобы за окном выпало три сантиметра снега, если бы она думала по-настоящему.

— Спокойно, — сказала она наконец. — Давно не было так спокойно. У меня в этом году мало работы, вы это знаете? Мало. Метеорологи говорят «аномально тёплая», а я говорю «мало работы». Это одно и то же, но от первого открещиваются, а во второе верят. Я работаю меньше, чем могу. Я могу — вы не представляете, что я могу, когда захочу. Я могу заморозить Волгу до дна. Я могу закрыть трассу на три недели. Я могу усыпить город под снегом так, что он проснётся весной и удивится, что выжил. Но мне не дают. Мне говорят «экономия», «климат», «нормативы». Меня урезают, Полозов. Меня урезают, как будто я не хозяйка, а статья расходов.

— Сочувствую, — сказал Аркадий, и это было искренне. Странная вещь: искренность в этом мире стоила дешевле, чем вежливость, и потому была роскошью.

— Не сочувствуйте, — сказала Зима. — Сочувствие — это когда понимаешь, а не можешь помочь. А вы можете. Вы можете сделать одну вещь.

— Какую?

— Говорить со мной, — сказала Зима. — Как с человеком. Не «боже, какой холод», не «когда уже весна». Как с человеком. Меня четыре тысячи лет никто так не разговаривал. Четыре тысячи лет — а мне, если честно, было страшно.

— Сколько вам лет? — спросил Аркадий.

— Вопрос некорректный, — сказала Зима. — Я не в годах. Я в циклах. Мой цикл — год. Внутри цикла у меня четыре месяца, как у всех приличных людей, — четыре месяца, в которые я работаю. Остальное время я отпускаю. Отпуск у меня, между прочим, без сохранения содержания, потому что сохранять нечего: я вся — содержание.

— Вы хотите сказать, что вы — зима.

— Я не хочу этого сказать, — сказала Зима спокойно. — Я это говорю с первого звонка. Просто вы до сих пор не поверили, потому что это неудобно. А неудобное люди не верят. Неудобное люди откладывают на завтра. А завтра будет минус двадцать два, Полозов. Приходите не в той обуви, я посмотрю, как вы меня после этого не верите.

Глава 3. Договор

За чаем разговор пошёл в том русле, в котором идут разговоры между людьми, у которых одни собирается убить другого, но пока не решилась.