Когда Он промолчал

Юра Квесник

Когда Он промолчал

Когда он промолчал…

Глава 1. Воздаяние

«И сказал Бог: да будет свет! И стал свет. И увидел Бог свет, что он хорош; и отделил Бог свет от тьмы». (Бытие 1:3-4)

«Не мстите за себя, возлюбленные, но дайте место гневу Божию. Ибо написано: Мне отмщение, Я воздам, говорит Господь». (Римлянам 12:19)

Вчера случилось то, что случится завтра; завтра повторится вчера. Что это значит? Ничего – и всё сразу. Время, этот коварный инквизитор, этот вечный шутник, плетёт паутину из повторений, где каждый узел – эхо былых мук, а каждая нить – предвестник новых терзаний, и человек, бедный человек, барахтается в ней, как муха в паутине дьявола, не понимая, что сам её и сплёл из своих грехов и сомнений. Но в нашем мире, где дни сливаются в серую цепь рутины, подобные размышления кажутся лишь игрой измученного ума, томящегося в подполье собственной вины, в той сырой каморке души, где человек сам себе и судья, и палач, и подсудимый. До тех пор, пока не треснет ткань реальности, и из трещины не хлынет тьма – густая, вязкая, с глазами, что смотрят не мигая, как в фантасмагории, где абсурд становится законом.

– Заставь свою идти – он остановится… – прошептал кто-то в полумраке комнаты, слова эти утонули в тишине, прерванные вздохом, полным той безысходности, что гложет душу, как червь – яблоко греха, и человек корчится, не в силах вырваться.

– Остановись. Я и так на нервах.

– Ну… как скажешь.

Дни тянулись своим чередом – обычные, обыденные, как страницы календаря, исписанного мелкими, бессмысленными заботами, где каждый день – повторение предыдущего, и душа томится в этой клетке, ищет выхода, но находит лишь новую петлю. Но в тот день воздух стал гуще, тени – длиннее, словно невидимая рука дирижёра подала знак, и симфония хаоса заиграла вполголоса, с лёгкой иронией, как в том московском театре, где дьявол сам режиссёр. Люди молились, как всегда, но молитвы их звучали пусто, эхом в заброшенном храме, где Бог давно отвернулся, а дьявол посмеивается в кулак, зная, что скоро его час. Радость угасла в глазах, сменившись холодным блеском подозрения, и мир сдвинулся с оси – трещина росла, незаметно, но неумолимо, как вина в душе преступника, что грызёт изнутри, не давая покоя ни днём, ни ночью.

Этой ночью тьма ожила в умах, подобно тому, как в подполье сознания просыпается зверь, древний и безымянный, с глазами, что давят своим существованием. Мысли, прежде безобидные, налились ядом, словно вино, отравленное рукой завистника в той фантастической Москве, где всё возможно. Тот, кто вчера искал забвения в вине, сегодня размышлял о петле, свисающей с балки, как приговор судьбы, и душа корчилась в агонии, не в силах сопротивляться. Кто-то, готовый к словесной перепалке, теперь видел кулак, впивающийся в плоть, – зло шептало: “Возьми своё”, и человек, бедный человек, слушал, потому что в нём самом это зло и жило.

Некоторые заметили первыми: в глазах появлялись путы – невидимые нити, связывающие взгляд с тьмой, как в кошмаре, где реальность сплетается с безумием, и человек уже не знает, где кончается он и начинается хаос. Даже в самой обыденной темноте проступали две точки, словно зрачки древнего существа, давящие своим присутствием, как взгляд из бездны, что зовёт, манит, обещает покой в забвении.

Прошли несколько дней, и численность людей начала таять. Они исчезали бесследно, словно проваливаясь сквозь землю в преисподнюю, где ждёт не огонь, а пустота. Двери домов оставались нараспашку, а внутри – пустота: ни следов борьбы, ни записок. Только иногда – тихий шепот за спиной, от которого мороз по коже, обернешься – никого, но эхо отдаётся в голове: “Ты следующий”, как приговор внутреннего судьи, что неумолимее любого внешнего.

Все пропавшие были схожи: перед исчезновением их мучила бессонница, а в снах являлись кошмары – видения тьмы с глазами, шепчущей об их грехах. Воздаяние? Кара? Или просто пробуждение того, что всегда таилось внутри, как демон в человеке, ждущий своего часа?

Фёдор шагал по узкой улице, окутанной утренним туманом, словно паутиной призраков, где каждый шаг – признание в слабости, в той подпольной дрожи, что гложет душу. Пальцы его крепко сжимали рукоять старой сумки, а в голове ворочались мысли: “Сегодня что-то будет не так…”, и эта мысль, как червь, точила изнутри, не давая покоя. Туман клубился вокруг, глуша звуки, и мир казался сном, из которого вот-вот проснешься – или упадешь в бездну, где нет возврата.

Он едва заметил силуэт человека у старого, обветшалого дома. Незнакомец стоял неподвижно, уставившись в пустоту улицы. Казалось, он знает тайну, недоступную простым смертным – тайну, что висит в воздухе, как предгрозовой озон, и человек чувствует её кожей, но не может назвать.

– Доброе утро, – произнес Фёдор, хотя в груди нарастало странное напряжение, словно воздух сгустился, и душа корчилась в предчувствии.

Незнакомец кивнул – без улыбки, без слова. Взгляд его был тихим, спокойным, но пронизывающим, словно рентген, проникающий за пределы плоти, в самую суть души, где прячутся грехи и страхи. Фёдор почувствовал лёгкое покалывание в спине – не страх, но предчувствие, как перед бурей, когда небо хмурится, а в душе – тоска.

Он отвёл взгляд и продолжил путь, но шаги замедлились, словно ноги налились свинцом, и человек, этот вечный страдалец, боролся с собой, но проигрывал. Что-то в этом человеке казалось знакомым и чужим одновременно – будто эхо из забытого сна, материализовавшееся в реальности, как в той фантастической игре, где дьявол сам актёр. По пути Фёдор пытался сосредоточиться на повседневных делах: письма, мелкие покупки, пустые разговоры с соседями. Но мысли упрямо возвращались к незнакомцу. Его неподвижность, тихий кивок, лёгкая задержка взгляда – и вот уже тень этого человека заняла уголок в сознании Фёдора, разрастаясь, как пятно чернил на бумаге, как вина, что не смывается.

Вечером, когда солнце утонуло в горизонте, а туман сгустился, словно покров ночи, Фёдор вновь прошёл мимо того дома. Незнакомец исчез, но ощущение его присутствия витало в воздухе – лёгкая дрожь, как от невидимого прикосновения, как шепот дьявола за спиной. “Кто он? И почему я чувствую, что всё изменилось?” – думал Фёдор, возвращаясь домой, и душа его корчилась в сомнениях, как в подполье, где человек сам себе враг. Дверь за ним захлопнулась с гулким эхом, но тишина внутри была оглушительной, полной тех вопросов, на которые нет ответа.

Дни продолжали повторяться, но теперь с ощущением надвигающейся тьмы – невидимой, но осязаемой, как абсурд существования. Мир стал иным, и никто ещё не понимал, насколько глубоко врезалась эта трещина. А где-то за туманами и тенями таился кто-то, чья тишина говорила больше, чем слова. Он ждал. Смотрел.

Фёдор прошептал в пустоту:

“Во мне нет ничего, что могло бы быть тебе интересным. Прошу, перестань глядеть мне в душу”.

Но ответом была лишь тишина – и в ней, как в зеркале, отражалось воздаяние, горькое и неумолимое.

Глава 2. Свет

«Слово Твое – светильник ноге моей и свет стезе моей». (Псалом 118:105)

«Я свет миру; кто последует за Мною, тот не будет ходить во тьме, но будет иметь свет жизни». (Иоанна 8:12)

Фёдор вновь проходил мимо того дома, шагая медленно, словно каждый шаг был исповедью перед невидимым судьёй, перед тем внутренним трибуналом, где душа корчится в муках сомнений и самообвинений, и человек, этот вечный страдалец, сам себе и обвинитель, и защитник, и приговорённый. Но что там шаг – хоть двести, хоть тысяча, и то не принесли бы желанного исхода, не избавили бы от той подпольной тоски, что грызёт изнутри, как червь в яблоке, и заставляет человека ненавидеть себя за каждую слабость, за каждую мысль, что шепчет: “Ты недостоин”. Три дня подряд он то замедлял поступь, то ускорял её в отчаянии, словно пытаясь убежать от самого себя, но результат оставался неизменным: дверь заперта наглухо, окна пусты, как глаза мертвеца, улица равнодушна, как декорация в том фантастическом театре, где дьявол сам режиссёр, а люди – актёры, не ведающие, что пьеса уже подходит к трагическому финалу, с лёгкой иронией судьбы.

Он убеждал себя, что всё это не несёт никакого смысла – убеждал настойчиво, почти убедительно, с той подпольной хитростью, когда человек лжёт себе, чтобы не сойти с ума от правды. Мысли возвращались сами, без приглашения: не в ярких образах, не в чётких словах, а в форме смутного ожидания, как предчувствие бури в тихом воздухе, когда небо хмурится, а в душе – тоска, та самая, что делает человека одиноким в толпе, в этом абсурдном мире, где всё кажется игрой, но игра эта – с дьявольским подтекстом. Фёдор ловил себя на том, что вслушивается в чужие шаги, эхом отдающиеся в переулке, – шаги, не имеющие к нему никакого отношения, но раздражающие, как зуд под кожей, который невозможно унять, как та внутренняя чесотка совести, что не даёт покоя ни днём, ни ночью.

Вечером он заметил движение. Не человека – слишком плавное, слишком эфемерное, как в той московской фантасмагории, где тени оживают и пляшут свой бал. Не тень – слишком оторванное от источников света, словно само по себе, живое существо из другого измерения. Фёдор замер, сердце его забилось с той подпольной тревогой, когда человек чувствует, что за ним наблюдают из бездны. Тьма между домами сгустилась, став плотнее обычного, словно живое существо, нарушившее границы привычного мира, обретающее форму в хаосе – смутный силуэт, ищущий контуры, как демон, выходящий на сцену в финальном акте.

Он отступил на шаг, назад, в круг света от фонаря, и ничего не произошло: лампа горела ровно, асфальт оставался пустым и холодным, как могильная плита. Фёдор вздохнул с облегчением, и вывод пришёл сам собой – простой, почти утешительный, с лёгкой иронией судьбы: пока есть свет, ничего не случится, свет – щит от тьмы, как слово Божье от греха.

С того вечера он стал избегать тёмных улиц, выбирая только освещённые пути и задерживаясь там, где царил шум толпы, гуле голосов, что заглушали внутренний шепот. И это, кажется, помогало – по крайней мере, на время, в этой иллюзии безопасности, где человек прячется от себя за светом фонарей. Тьма отступала перед сиянием, а мысли затихали в гуле, как в той фантастической суете, где дьявол сам прячется в толпе.

В баре было тепло и слишком светло, чтобы что-то – или кто-то – могло прятаться в тенях, в тех углах, где обычно таится зло с улыбкой. Фёдор заказал дорогое вино, не свойственное его обыденным привычкам, – не каждый день он решал раскошелиться на такое удовольствие; это было всего лишь способом заглушить мысли, хотя бы на вечер, утопить в вине ту подпольную тоску, что не даёт жить.

Он рассуждал о деньгах – как о чём-то очевидном, эфемерном, как мираж в пустыне души. О девушках – как о временных вспышках в ночи, иллюзиях, что исчезают с рассветом. В конце концов, Фёдор повернулся к незнакомцу за стойкой и спросил, что тот чувствует по отношению ко всему этому миру, с той внутренней дрожью, когда человек ищет в другом отражение своей боли. Ответ пришёл после глубокого вздоха, с лёгкой иронией в голосе:

– Всё в этом мире не должно вызывать у тебя чувства привязанности, – произнес незнакомец, его голос звучал как эхо из далёких воспоминаний, с той булгаковской интонацией, где правда смешивается с насмешкой. – Люди – всего лишь период в длинной фразе жизни, пунктуация в вечном предложении. Ни ты, ни я не должны гнаться за кем-то или чем-то, ведь для себя самого ты – самый любимый, самый дорогой, и потерять себя – худшая из потерь, хуже, чем потерять мир.

На протяжении этого долгого монолога Фёдор слушал вдумчиво, не перебивая, позволяя словам проникать в сознание, как вино в кровь, медленно, но неумолимо, и душа его корчилась, узнавая в них свою правду.

– Ты выглядишь так, будто пытаешься забыть себя, – продолжил незнакомец, его слова излучали уверенность, словно свет прожектора в тумане, прорезающий тьму с дьявольской точностью. – Что же мучает тебя? Выкладывай, я слушаю, как старый знакомый в этой абсурдной пьесе.

Фёдор вздрогнул от неожиданности, с той подпольной дрожью, когда чужой взгляд проникает слишком глубоко. Незнакомец казался звездой Голливуда, сошедшей с экрана в эту московскую ночь: по его лицу были размазаны следы губной помады разных тонов, свидетельства бесчисленных встреч, приключений, что оставляют следы, но не душу. Но самое притягательное – его улыбка, сияющая как алмаз, в котором можно было увидеть своё отражение, искажённое и притягательное, с лёгким намёком на дьявольщину. Он улыбался легко, без подлинного интереса, будто разговор был для него не важнее случайных рисунков на салфетке, брошенной на барной стойке, в этой фантасмагории, где всё – маска.

Но в этой улыбке таилось что-то ещё – намёк на тьму, которая не нуждается в тенях, чтобы существовать, на то зло, что прячется за светом, как ангел света, обманывающий душу. Свет в баре вдруг показался Фёдору слишком ярким, слишком искусственным, и ожидание вернулось, шепча с подпольной настойчивостью: свет не вечен, и тьма ждёт своего часа, с иронией наблюдая за человеком, что прячется за иллюзией.

Глава 3. Замысел

«Ибо знаю Я намерения, какие имею о вас, говорит Господь, намерения во благо, а не на зло, чтобы дать вам будущность и надежду». (Иеремия 29:11)

«Притом знаем, что любящим Бога, призванным по [Его] изволению, все содействует ко благу». (Римлянам 8:28)

Фёдор вернулся в бар, ведомый неутолимой жаждой – не столько вина, сколько забвения, той сладкой отравы, что позволяет на миг забыть подпольную тоску, грызущую душу изнутри, как крыса в подвале, где человек прячет свои самые тёмные секреты от самого себя. Зайдя внутрь и подойдя к стойке, он замер, уставившись на знакомый бокал с той внутренней дрожью, когда человек видит, как его иллюзия безопасности рушится, словно карточный домик в руках дьявольского фокусника. Незнакомец – тот самый, с харизмой, способной осветить даже самый тёмный уголок этой абсурдной московской ночи, где всё кажется театром, а актёры не ведают, что режиссёр – сам Воланд с компанией, – уже допивал его не самое дешёвое вино. Фёдор открыл было рот, чтобы возразить, чтобы крикнуть о несправедливости, но слова застряли в горле: вино уже исчезло в чужой глотке, а с ним – и повод для спора, оставив лишь вкус горечи, той самой, что человек глотает ежедневно, убеждая себя, что это и есть жизнь.