Липа. Книга первая

Ульяна Луценко

Липа. Книга первая

УЛЬЯНА АЛЕКСЕЕВНА ЛУЦЕНКО

ЛИПА

Книга первая

роман

Чердынь — Липиха

1993–2009

— Не бойся, — сказала она.

— Я не боюсь, — сказала девочка. — Я просто не хочу.

Из записей Ф. И. Мезенцева,

сделанных в Чердынском районе в 1968–1996 гг.

От составителя

Все персонажи вымышлены, все совпадения случайны.

ПРОЛОГ

В глубине уральского леса, там, где редко ступала нога человека, жил краснодеревщик по имени Пётр. Он был известен своими искусными изделиями из дерева и славился на всю округу — от Чердыни до Ныроба. Пётр любил бродить по лесу в поисках необычных стволов и веток, которые потом превращал в удивительные вещи.

Дело было в конце сентября, в субботу. Уже с утра небо висело низко и ровно, как мокрая простыня, и лес стоял притихший, будто ждал, когда его начнут топить дожди. Пётр ходил по делянке, трогал ладонью стволы — не всякое дерево отзовётся, не всякое захочет стать чем-то ещё, — и почти уже повернул назад, к машине, когда увидел её.

Липу.

Она стояла не в чаще, а на маленькой поляне, куда не дотягивались ни ель, ни пихта; стояла так, будто её поставили сюда отдельно, для себя. Ствол был обхватов в пять, но не круглый, а будто собранный из нескольких стволов, что срослись в молодости и так и остались вместе: один вперёд, другой в сторону, третий — будто бы рукой, приподнятой над головой. В развилке на высоте двух метров было дупло, узкое, длинное, чуть скошенное, и в нём темнело так плотно, будто там кончался не свет, а вообще всё.

Пётр постоял, подумал, обошёл её кругом. Кора на южной стороне была гладкая, тёплая, точно кожа на ладони ребёнка, и почему-то пахла не липой, а тёплым хлебом. И ещё: иголка. В самой развилке, вросшая в дерево по самую головку, торчала ржавая швейная игла, и вокруг неё древесина наросла валиком, как рубец.

— Ну и дура, — сказал Петька вслух. — Кто ж тебя так.

Он сделал шаг и понял, что стоит уже не один. Нет — никого не было, лес стоял пустой и глухой, но между лопатками появилось то самое, что бывает, когда в спину смотрят из окна: свербящее, тёплое, чужое. Пётр обернулся. Никого. Посмотрел в дупло. В дупле — темнота и слабый, едкий, сладковатый запах, как от старого варенья.

Он вообще-то был не из пугливых. Пил он мало, в церковь ходил два раза в год, в леших не верил с восьмого класса, а в чертей — с армии. Но здесь, на поляне, у него в голове сама собой, без спроса, сложилась мысль, очень простая и очень чёткая: сруби её — и будет тебе дочка.

Не «сделаешь дочке подарок». А именно: будет тебе дочка.

Пётр потом много раз вспоминал эту минуту и думал: вот же оно, вот здесь надо было развернуться и уехать. Уехать, пока не остыл, пока не взял в руки пилу. Но он был краснодеревщиком, а не пророком, и неделю назад у него сорвался заказ на кухонный гарнитур, который он делал два месяца и не получил ни копейки, потому что «фирма» из Перми растворилась вместе с деньгами. Ему нужна была работа. Дерево было хорошее. А всё, что было дальше, казалось тогда ещё таким далёким.

Он вернулся домой с тяжеленным, кряжистым отрубком, обернутым в мешковину, и весь вечер пил чай, а отрубок лежал в сенях и почему-то не остывал.

— Ты чего такой? — спросила Настя, грея руки о кружку. — Нашёл что?

— Нашёл, — сказал Пётр. — Липу. Хочу Машке куклу сделать. Настоящую, со шкатулкой внутри. Не то что китайскую хрень пластмассовую.

Настя улыбнулась:

— Ты ей лучше санки сделай. Зима на носу.

— Санки успеются, — сказал Пётр и пошёл в сарай.

Он работал девять дней. Пилил, вымачивал, сушил над печкой, потом осторожно, по слою, снимал всё лишнее, пока из полена не проступило то, что он будто бы давно знал и только теперь добрался. Личико, тело, руки, ноги — всё выходило мелкое, аккуратное, живое. Настя шила наряды из лоскутов от старых ситцевых платьев и платков, а ночью, когда все спали, зачем-то пришила к подолу три медные пуговицы, хоть пуговицы и не просились.

Кукла вышла на загляденье — словно живая.

И была в ней одна странность, о которой Пётр никому не сказал. Где-то на третий день, когда он вырезал лицо, резак сам дважды прошёл не туда, и глаза получились не круглые, а чуть продолговатые, с тяжёлыми веками. Пётр хотел переделать — да посмотрел и не стал. Потому что глаза были правильные. Они смотрели так, как смотрит человек, который давно ждёт и уже устал от этого.

Он подарил куклу Машеньке двадцать шестого сентября.

Девочка вцепилась в неё так, что у неё побелели пальцы, и весь день не отпускала. Она с ней ела, с ней спала, с ней ходила в уборную на улице, чем вызывала у Насти приступ тихого смеха и у Петра — смутную, неясную тревогу. Кукла всё время была тёплая. Даже утром, когда печка давно остыла и в избе стоял тот особенный, собачий холод осеннего дома, — кукла была тёплая, как только что умытый ребёнок.

— Настя, — сказал Пётр на ночь. — Ты её трогала? Ну, куклу?

— С ума сошёл? Это Манькина.

— Ничего… Мне кажется, она… — он не нашёл слова. — Тёплая.

— В избе топлено было.

— Да. Наверное.

Он погасил свет. Настя полежала, послушала, как дочь ворочается, и сказала в темноту:

— Петь.

— М?

— Не надо было из этой липы.

— Да ладно тебе, — сказал Пётр. — Липа — дерево мягкое. Доброе. Из неё раньше ложки всем селом резали, чтобы не было во рту горько.

— НУ пускай, — сказала Настя и повернулась к стене.

Больше они об этом не говорили.

А двадцать седьмого сентября, в понедельник, Пётр уехал в Чердынь — надо было отвезти в райпо два десятка резных подставок под горячее и заодно получить расчёт за прошлый месяц, который уже второй раз обещали вот-вот выдать.

Настя осталась с Машей.

Был тихий, ясный день, из тех, что бывают на Урале в конце сентября, когда каждое дерево уже отдало листву и стоит прозрачное, честное, нищее. Настя выносила во двор кастрюли, и в кастрюлях стояла вода с колодезным холодом; она собиралась варить варенье из последней, поздней, антоновки. Из окна было видно, как Маша на крыльце играет с куклой.

Сначала всё было как всегда.

Потом стало иначе.

Настя как раз вылила воду из большой кастрюли, выпрямилась, потёрла поясницу — и заметила, что они не разговаривают. То есть Маша всегда говорила, когда играла: за себя, за куклу, за первую, за вторую, за всех. А тут было тихо, и тишина эта была не как у ребёнка, увлечённого игрой, а как в очереди в поликлинике: все сидят в ожидании, и никто ничего не делает.

Кукла двигалась.

Настя замерла с кастрюлей в руках. Пять метров, не больше. Она видела совершенно ясно: деревянная ручка медленно, с хрустом, поднялась, качнулась в воздухе — и опустилась. И Маша, которая сидела напротив, подняла свою руку и медленно, точно повторяя, опустила её тоже. Потом кукла склонила голову набок. Маша склонила голову набок. Кукла подняла плечо. Маша подняла плечо.

— Машенька, — сказала Настя, и голос из неё вышел не своим. — Маша, иди сюда!

Девочка не повернулась.

Настя пошла через двор, и ей казалось, что двор стал длиннее, что она идёт, как в воде, что колодец, который всегда был справа, сейчас почему-то слева. Подошла, села на корточки, взяла дочь за плечи.

Маша смотрела перед собой. Глаза были открыты, но смотрели в никуда. Она улыбалась. Она улыбалась так, как улыбаются дети, которым снится что-то хорошее, и Настя, мать, фельдшер, человек, который за пять лет работы в участковой больнице видел всякое, — эта Настя почувствовала, как у неё холодеет затылок.

— Машенька, что с тобой?

Девочка не отвечала.

И в этот момент кукла заговорила.

Не так, как говорят куклы, — не мультяшным голосом и не звуковым модулем. Голос был ровный, невысокий, женский, в нём слышалась усталость взрослой женщины, которая слишком долго ждала на вокзале:

— Не бойся, мама.

Настя отпрянула и, отпрянув, упала на пятую точку, с размаху, больно, но не почувствовала.

— Я здесь, чтобы помочь тебе.

Кукла не шевелила губами. У неё вообще не было такого механизма; Пётр такого не предусмотрел. Она стояла в двух шагах от Маши и смотрела на Настю тяжёлыми, продолговатыми, терпеливыми глазами.