Игры разума

Юлия Литовченко

Игры разума

Глава 1

Запах был первым, что ударило в нос оперативникам. Смесь железа, гнили и чего-то сладкого, тошнотворного. В маленькой однокомнатной квартире стояла тишина, нарушаемая только жужжанием мух.

Тело женщины сидело в углу комнаты. Или то, что от него осталось.

Она была обнажена, но кожа – бледная, сероватая – натянута на кости, словно её держали в холодильнике неделю. У неё не было глаз. Вместо них – аккуратно вставленные детские стеклянные шарики, разноцветные, как у куклы. Рот был зашит грубой чёрной ниткой, но губы распухли, будто она пыталась кричать до последнего.

Волосы собраны в два хвостика, перевязаны розовыми ленточками. Кто-то играл с ней, как с игрушкой.

На полу – нарисованный мелом круг, в центре которого и "сидела" жертва. Руки привязаны к коленям так, чтобы тело не падало, а спина прямая. Она словно смотрела прямо на вошедших – мёртвыми глазами-стекляшками.

– Чёрт… – прохрипел молодой оперативник, и его вырвало прямо у двери.

Следователь Андрей Ратников стоял молча. Он не морщился, не закрывал нос рукой. Его лицо было неподвижным, как маска. Внутри же – другая часть его разума оживилась, как зверь, учуявший запах крови.

«Красиво. Видишь? Он сделал из неё куклу. Посмотри на узлы – идеальные. На нить. Это не просто убийство. Это спектакль. И мы – зрители».

Андрей едва заметно дёрнул головой, будто отгоняя назойливую муху. Но вторая личность не замолкала.

«Ты понимаешь его. Потому что ты такой же. Ты знаешь, каково это – ломать человека и собирать заново. Он разговаривает с тобой, Андрей. Только с тобой».

Следователь присел перед телом. Сконцентрировался на деталях. Руки жертвы были не просто связаны – верёвка врезана в кожу до крови, на ладонях следы ожогов, словно её держали над пламенем. Ноги распороты до сухожилий, но затем грубо сшиты медицинскими скобами.

Андрей протянул руку и коснулся ленты в её волосах. Розовая. Новая. Чужая.

В голове тут же вспыхнуло ощущение – как будто он сам выбирал эту ленту, стоя в магазине, среди детских игрушек и заколок.

Он резко отдёрнул руку.

Тело – его или чужое? Воспоминания – настоящие или подброшенные?

И в ту же секунду он услышал шёпот внутри себя:

«Ты уже сделал это. Просто ещё не вспомнил».

Глава 1. Голоса

Меня зовут Андрей Ратников.

И я никогда не был один.

Сколько себя помню – всегда кто-то дышал со мной в унисон. Не рядом, не за спиной, а прямо внутри головы. Когда я был ребёнком, я считал его братом-близнецом, которого мама не родила. Потом думал – может, это ангел. Или чертёнок. Но одно я понял очень рано: он был реальнее любого из тех взрослых, что пытались объяснить мне мир.

В детстве я был тихим. Замкнутым. Родители говорили: «стеснительный мальчик». Учителя – «неразговорчивый». Но никто не знал, что мне просто не нужно было общаться с другими детьми. У меня уже был собеседник. Он отвечал на вопросы, подсказывал, поправлял меня, когда я ошибался.

Иногда – слишком жестоко.

В восемь лет я впервые увидел кровь по-настоящему. Соседский мальчишка – Санька, наглый и вечно драчуливый – толкнул меня с качелей. Я разбил подбородок об асфальт. Помню, как кровь стекала по шее, как липла к футболке. Я завыл. Побежал к дому. А в голове голос сказал спокойно, почти с усмешкой:

«Зачем плакать? Иди. Возьми кирпич. Ударь его. Снова. И снова. Пока он не замолчит».

Я остановился тогда. Сердце билось так, что казалось, оно вырвется наружу.

Я не сделал этого. Но мысль… мысль осталась. Я понимал, что мог. И часть меня хотела именно так – разбить Саньке лицо до каши, просто чтобы доказать, что я не слабее.

Врачи появились в моей жизни рано. Родители были перепуганы: ночные кошмары, разговоры «сам с собой», странные вспышки злости. Я помню запах кабинета психиатра – смесь кофе, пыли и дешёвого антисептика. Помню женщину с толстыми очками, которая задавала вопросы:

– Ты разговариваешь с кем-то, Андрей?

Я кивал.

– С кем?

– С другом.

– Где он?

– Внутри меня.

Они переглядывались. Шептались с родителями. Выписывали таблетки. Учили меня «отделять фантазии от реальности».

Но я быстро понял: если хочу жить спокойно – надо притворяться. Улыбаться. Говорить: «да, я уже не слышу голоса», «да, всё хорошо». Научился подражать обычным детям. Играть в игры, смеяться, рисовать глупые рисунки. Но на самом деле всё это время я чувствовал его. Он шёл рядом.

В подростковом возрасте стало сложнее. Он становился громче. Более настойчивым. Иногда я буквально терял время: садился за стол – и вдруг оказывалось, что прошло два часа, а в тетради исписаны страницы какими-то словами, которые писал не я. Иногда я находил на руках царапины, которых не помнил.

Диагноз я услышал в шестнадцать лет. «Диссоциативное расстройство личности». Сухо, холодно. Для врачей – строчка в карте, случай для наблюдения. Для меня – клеймо. Но и сила. Потому что с ним я видел то, что другие не замечали. Люди. Их глаза, жесты, интонации. Ложь. Страх. Желания. Всё это он подсказывал мне, словно шептал ответы на экзамене.

К восемнадцати я умел контролировать это. Точнее, скрывать. Родителям я говорил: «всё прошло». Врачам: «я здоров». Они поверили. Таблетки я выбрасывал. Голос я принимал.

Почему я стал следователем?

Наверное, потому что у меня всегда была тяга к чужой тьме. Я видел в людях то, что они прятали, и хотел разглядывать глубже. Убийцы, насильники, те, кто ломал других людей… они для меня были не чудовищами, а книгами, которые нужно читать.

Они оставляют улики – как закладки. Следы. Подсказки. А я умею их складывать воедино.

Не хочу врать: меня никогда не привлекала идея «защищать закон» или «спасать жизни». Нет. Я не герой. Я просто всегда хотел смотреть в бездну. Смотреть – и сравнивать. Их тьму и свою. Понять, насколько мы похожи.

Я стал лучшим в своём отделе. Самые сложные дела, самые изощрённые убийцы – все они попадались мне в руки. Коллеги называют это «чуйкой». Но я знаю правду: это не моя чуйка. Это его взгляд. Его холодный разум. Он слышит убийц так, как никто другой. Он понимает их мотивы. Потому что он сам… очень похож на них.

Конечно, никто не знает о диагнозе. В моём деле нет ни слова. Я всё подчистил. И если кто-то когда-нибудь попробует копнуть глубже – он исчезнет. Я найду способ.

Я – Андрей Ратников. Следователь по особо тяжким преступлениям.

И я не один. Никогда не был.

Иногда мне кажется, что я – всего лишь оболочка. Маска. Настоящий он живёт внутри. И ждёт момента, когда я ослабну.

А может, момент уже наступил.

Глава 2. Начало расследования

Я прибыл на участок рано, когда город ещё не успел проснуться. Утро висело сырым и тяжёлым, словно мокрый сукно – воздух был густ и пах старым бензином, и в этом запахе просачивалась сладковатая нота, напоминание о чем-то гниющем. Машина свернула под лампы, и я шагнул через порог, где уже собиралась команда: люди с усталыми лицами, в глазах которых отражались ночные кошмары и кофе.

– Ратников, ты раньше всех, – пробубнил Смирнов, старший оперативник, сжимая в руках пластиковную папку. Его голос был как наждак – сухой и резкий. – Место у тебя. Место в квартире.

Я качнул головой. Серое небо казалось продолжением пола в коридоре, и шаги отдавались пустотой. В душе – ровная, контролируемая волна. Снаружи – я. Внутри – он, тихо постукивающий когтями о кости мыслей:

«Мы пришли. Смотри внимательнее».

Дверь квартиры была приоткрыта; на пороге висела липкая лента милицейской крошки от вчерашней информации, от смытой таблетки новостей. Я вошёл, и запах ударил первым, как во вчерашнем вечере. Он был сильнее, чем в моих воспоминаниях: металл, старая кровь, и ещё что-то – медово-ацетоновое, как запах чего-то засахаренного и гниющего одновременно. Мухи расслабленно кружили над светом настольной лампы, их крылья создавали монотонный фон.

Квартира выглядела так, как будто у неё был хозяин, который однажды решил завершить спектакль и ушёл. Обеденный стол был накрыт пылью, на полке – стопка крошечных безделушек, зеркало с трещиной, через которую свет пробивался рваными полосами. Но центр – всегда центр. Рядом с кремовой стеной – на синем ковре – лежало тело, аккуратно и одновременно бесцеремонно размещённое, словно сцена закончилась, и актёры замерли. Я знал уже: не один.

Я опустился на колено, глянул на узелки – те мелкие, почти незаметные детали, которые другие пропускают. Верёвка вокруг запястий проходила нитями в кожных складках; на шее – прессовка, след от тонкой проволоки. Сшитые скобами места разрезов на бедрах, словно кто-то пытался вернуть телу форму после того, как его изменили. Губы – распухшие и тугие – были зашиты нитками, но не просто для молчания: это была театральная постановка, попытка сделать тишину вечной и видимой. Поверх всего – розовая ленточка в волосах. Примета детства, обёрнутая вокруг смерти.

Коллеги заполняли комнаты: криминалисты щупали предметы в перчатках, фотографы ловили кадры; кто-то тихо говорил, кто-то ругался, указывая на мелочи. Я слушал всё это, как врач, слушающий сердцебиение. Внутри – ворчание, расчёт, холодный интерес.

«Он любит ритм», – прошептал голос. «Посмотри на узоры. Посмотри на круг мелом».

Круг. Да. Посередине комнаты, белая, как подсознание, линия, обозначавшая центр ритуала. Я прикоснулся к краю круга палочкой для измерения – мел был сухой; кто-то не пытался стереть след. Это был вызов. Кто-то хотел, чтобы их увидели и поняли. И в этом – извращённая гордость.

– Какая версия? – спросил начальник группы, мельком взглянув на меня.

Я позволил коже лица не изменить выражение. Предложил варианты сдержанно, отмечая детали: отсутствие следов борьбы, аккуратность узлов, следы ожогов на ладонях – как будто жертве давали выбор и наказание одновременно. Коллеги кивали, записывали. Запах крови и брани смешивался в одной густой ноте.

Когда я держал в перчатках лоскут розовой ленточки, она была прохладной, чужой. Я знал вещи о ленточках, о том, откуда их можно было взять: кладбищенские лавки, дешёвые магазины детских игрушек, портные с рукодельными запасами. Мне пришло в голову, что человек, совершивший это, не только хотел оставить следы – он хотел, чтобы ты их прочитал. Как дирижёр, ставящий штрихи на нотах, чтобы оркестр сыграл правильно.

Возвращаясь к машине со списком вещей, я думал о детстве. О том, как звучал голос, когда я был ещё маленьким и смеялся в тусклом свете кухни. Я вспомнил, как в шесть лет нашёл у бабушки коробку со старой куклой, глаза у которой давно выпали; я спрятал её под кроватью и боялся, что она когда-нибудь оживёт. Тогда голос мягко произнёс: «Если хочешь – оживи». Я не оживлял. Но позже кто-то другой оживлял людей и делал их куклами из плоти.

Коллеги пошли выпивать кофе, обсуждая рейтинги и то, как завтра это пойдёт в новости. Я сел в машину, закрыв глаза, и позволил себе одно длинное, глубокое дыхание. За рулём – мир, вне машины – спектакль, и я – мост между ними. Но мост хрупок, и ветер играет с его канатами.

В кабинете начальника было окно, в котором отражался город: серые крыши, редкие люди, и над всем – медленное небо. Я положил папку на стол, и начальник, не отрываясь от экрана, выдал мне стандартный набор фраз: «работай аккуратно», «не выноси вердиктов в прессу», «мы на виду». Я слушал формулы, но в голове шкалило другое – ощущение, что кто-то оставил в моей жизни отпечаток, который можно прочитать как карту.

«Карта ведёт к тебе», – прошептал голос.

Я сдержал реакцию. Хороший следователь не поддаётся панике – он собирает факты. Но иногда факты образуют настолько приглушенную картину, что единственный свет в ней – твоя собственная тень, и её контуры – подозрения.

Ночь превратилась в изучение улик. Лаборатория работала как машина по выжимке тайн из тел. Мы получили результаты первичных экспертиз: волокна, отличимые от тканей у жертвы; частоты ДНК, которые нужно было сверить; частицы песка с редким минералом, который, как выяснилось, использовался в строительстве старой мебельной фабрики на окраине. Я добавил это в карту – и ещё одна линия появилась, ведущая в сторону индустриального района.

Под вечер я поехал на фабрику. Мотор гудел, когда я въезжал в район, где цеха стояли, как спящие гиганты. На пыльных окнах отражалось солнце, и казалось, что свет пытается разрезать тьму, заползающую в щели. Охранник на воротах косо взглянул, дал доступ по форме – и я шагнул внутрь, где воздух пахель смолой и старыми опилками.

Промышленная архитектура всегда навевала у меня чувство старой и страшной неизбежности: высокие балки, ржавые крюки, машины, которые когда-то делали мебель, а теперь делали другие решения ума преступника. Я ходил по цехам, пытаясь увидеть следы, которые могли бы рассказать историю. И нашёл: маленькие розовые нитки, застрявшие в пыли под старым станком. Они были свежими. Кто-то прятал что-то в этом месте. Или использовал фабрику как место творчества.

Я собрал образцы. Пальцы слегка дрожали – и это дрожание в точности совпало с тем, что мне нравится: предвкушение разгадки. Другие почувствовали бы радость. Я почувствовал холод – и он был знаком.

Флэшбэк пришёл, как удар: темнота, кухня, и я – мальчик, который однажды снял с кухни нож и рассматривал его лезвие. Я помню, как сердце тогда стучало в унисон с голосом: «Посмотри, как он блестит. Представь, как легко он режет…». Я положил нож обратно. Но ощущение оставалось: инструмент всегда тихо ждёт, чтобы его использовали. И кто-то на фабрике тоже выбрал инструмент.

Ночью я вернулся в участок поздно. В коридорах пахло острой химией – антисептиком, который пытался стереть впечатления. Документы. Столы. Люди, уставшие до ломоты. Я сел за рабочее место, открыл дело, и листы истории сложились в карту: ленточка – фабрика – мел – круг. Линия вела дальше, и я понимал – это не случайные детали. Это язык. Язык того, кто говорит только через тело и предметы.

«Он пишет письма, Андрей», – шептал внутренний голос. «Он диалогирует с тобой».

Страх – странная штука. Он не всегда приходит как экстремальная паника. Часто он как вода, просачивающаяся под доски пола: ты её не видишь сразу, но однажды доски начнут скрипеть. Я ощущал, как что-то в моём сознании сдвигалось: не боль, не страх, а предчувствие окончания. Как будто картина в зеркале скоро расплывётся, и я не узнаю своего отражения.

К часу ночи я ушёл домой. По дороге город спал в складках фонарей, и каждый дом был своим миром. Я думал о жертве: о её ленточке, о её зашитых губах, о круге мелом. Я думал о детстве, о голосе, который всегда подсказывал мне острые вещи. И, как всегда, возникал вопрос, который я ловил, когда он мелькал в подсознании: а если кто-то смотрит на меня так же, как я смотрю на смерть? Если кто-то изучает мои жалюзи и делает пометки, как дирижёр, который когда-то издал нотную запись, где первая скрипка – это я? Это предположение нельзя было озвучить вслух; оно звучало в голове как предательство.

Проснувшись, я обнаружил, что записал несколько слов – не помня, когда: «проверить больницу скорых – приёмник №3; старый портной на Парке; лента – оптовая закупка». Я не помнил, как писал. Голос молчал. Это было тревожно. Когда память рвётся, остаются пробелы – а пробелы редко пусты: в них укрывается правда.

Расследование приобрело форму алгебры: уравнения, которые нужно было решить логикой и терпением. Я понимал, что с каждым новым местом преступления зло становится сложнее, как узор. И с каждым узором я чувствовал, как что-то внутри меня откликается – и этот отклик был двуликим: одна часть стремилась понять, разобрать и собрать – как хирург; другая – держала меня в узде, напоминая о гранях, которые нельзя переступить.

И в один момент, листая материалы дела, я нашёл фотографию – не ту, что делали мы, а старую, вынутую из какой-то коробки в шкафу жертвы. На фото был детский праздник: маленькая девочка в розовом платье, две косички – и ленточки. Розовые ленточки. И я вдруг ощутил то специфическое, ревниво-холодное напряжение: как будто кто-то пригвоздил мой взгляд к этому объекту, и всё, что дальше – было уже не про случайность.

«Он выбирает символы детства», – произнёс внутренний голос. «Он знает, что это зажигает в людях чувство защиты. Это делает твою работу личной».

Личность – понятие гибкое. Убийца использует символы, чтобы ранить планомерно; я использовал их, чтобы понять. Разница – тонка. Каждый мог бы назвать нас монстрами. Но мир устроен так, что одной стороне приходится прятать от другой глаза. Я продолжал привязывать факты, как жемчуг на нитку. Я собирал, анализировал, посылал запросы, возвращал ответы. Каждый документ был крошечной свечой в тумане.

И всё же ночью, когда свет в моей комнате лампы оставлял круг и за его границей – мрак, я садился на край кровати и чувствовал, как голова полнится холодным пониманием: кто-то наблюдает, кто-то шепчет, и голос внутри шевелится от удовольствия. Он любит драму. Он любит, когда кто-то ещё играет по его правилам. И тогда внутри меня просыпалось нечто, что хотело не только читать книгу чужой тьмы, но и добавить несколько страниц в неё собственноручно.

Я стараюсь держать его на поводке. Я тренирую молчание и делаю вид, что всё под контролем. Но контролировать – значит знать границу. И граница, как я вдруг понял, была уже не где-то далеко. Она была здесь: в кругах мелом, в розовых ленточках, в фабриках и в тихих комнатах, где кто-то ставил людей, как куклы, чтобы на них смотрели.

Завтра мы отправимся снова на фабрику с полным арсеналом. Завтра я буду лицом перед камерой – демонстрировать решимость и хладнокровие. Завтра я буду следователем, и буду собирать нить, ведущую к человеку, которого я хочу видеть пойманным. Но когда я ложился спать, последняя мысль перед сном была не о ловле, а о том, как тонка грань между тем, кто видит, и тем, кто творит. И мне хотелось знать – кто именно пишет сценарий этой крови: тот, кого мы ищем, или голос, который жил со мной с самого детства и любит превращать наблюдение в участие.

Я так и не ответил на этот вопрос. Я просто закрыл глаза и прислушался: внутри шевельнулась тень, и она засмеялась шёпотом, едва слышным, как движение рук в темноте.

«Мы знаем путь», – сказала она. «Идём дальше».

И мы пошли.

Фабрика днём и фабрика ночью – два разных мира. Днём это всего лишь старые станки, ржавые балки и следы прошлого, но ночью всё становится чем-то большим. Пустые окна смотрят, как глаза черепов. Крюки висят над головой, словно готовы сорваться и вонзиться в плоть. Каждый шаг гулко отдаётся, и кажется, что эхо принадлежит не тебе.

Я вернулся туда вместе с группой. Собаки обнюхивали территорию, криминалисты собирали пыль, щипали обои, срезали куски краски со стен. Но меня интересовало не это. Я шёл вперёд, вглубь, туда, где когда-то была столярная мастерская. В воздухе висел запах смолы, старой древесины и чего-то более резкого – ацетона, растворителя.

И я нашёл его.

Маленькая комната за цехом, где когда-то хранили инструменты. Дверь была полуоткрыта, а на полу – слой пыли толщиной в палец. Но в этой пыли виднелись свежие следы. Чёткие, вытянутые, с характерной походкой – один шаг длиннее другого. Я замер.

«Он был здесь недавно», – прошептал голос.

Внутри комнаты я увидел нечто, от чего холод пробежал по спине. Стол, покрытый старыми газетами, а на нём – части кукол. Головы, руки, ножки, выломанные из детских игрушек. Но их было слишком много. Слишком. Кто-то собирал их годами.

И посреди этого безумного собрания – кукла, сшитая из тряпок и чего-то странного, слишком плотного. Я протянул руку в перчатке и понял: тряпка пропитана кровью. Засохшей, буро-коричневой.

На стене висела бумага. Обычный школьный альбомный лист. На нём было написано детским почерком, с неровными буквами:

«Хочешь поиграть?»

Меня кольнуло внутри. Слишком личное. Слишком прямое.

– Нашёл что-то? – голос коллеги вырвал меня из транса.

Я отступил в сторону, прикрыв бумагу ладонью, чтобы не дать ему сразу рассмотреть.

– Просто мусор, – сказал я ровно. – Старые игрушки.

Коллега фыркнул и вышел, оставив меня одного. Я посмотрел на бумагу ещё раз.

«Он пишет тебе. Ты понимаешь это. Только тебе».

И вдруг я услышал – или мне показалось – тихий детский смех. Из тёмного угла. Я резко обернулся. Пусто. Лишь балки, кукольные глаза и пыль. Но сердце билось так, будто я был мальчишкой снова.

Флэшбэк нахлынул без предупреждения. Я в своей детской комнате, лет десяти. На полу лежат мои игрушки. Машинки, солдатики. И одна кукла. Чёрная, без глаз. Я точно помню, что не приносил её туда. Но она появилась. Наутро я нашёл её у себя в постели. Родители сказали: «Показалось». Но я-то знал. Я не был один.

В реальность меня вернул звонок телефона. Экран светился – начальник.

– Ратников, срочно. Есть ещё одна жертва. На этот раз – в лесу.

Я вышел из комнаты, оставив «кукольный музей» за спиной. Но ощущение, что кто-то шёл рядом, не покидало меня.

Мы ехали колонной в сторону лесопосадки за городом. Собаки в кузовах, люди в бронежилетах, хотя вряд ли бронежилет защитит от того, кто играет с тобой в прятки. Машина гудела, фары разрывали ночь, и каждый поворот дороги напоминал лезвие, вонзающееся в темноту.

Тело нашли подвешенным к дереву. Мужчина, лет сорока. Голый. Руки разведены в стороны, прибиты длинными строительными гвоздями прямо к стволу. Ноги – разрезаны, словно распилены тупой пилой, но не до конца. Голова запрокинута, рот раскрыт, а в нём – набитые детские игрушки. Маленькие резиновые человечки, машинки, пластмассовые фигурки. Он захлёбывался ими перед смертью.

Фары машин вырывали эту картину из тьмы, и казалось, что лес сам смотрит на нас. Люди вокруг дышали тяжело, кто-то отошёл в кусты блевать.

Я смотрел. Молча. Внутри – тишина. Голос, мой вечный спутник, не комментировал. И именно это было страшно. Когда он молчит – значит, он занят.

Я поднял взгляд и заметил: на коре дерева, рядом с телом, мелом было выведено:

«Ты следующий».

Но буквы были неровные, дрожащие. Я знал этот почерк.

Слишком хорошо знал.

Это был мой почерк.