Письмо.

Улисс μ. Мор-Фосцай

Письмо.

..

Отец мой,

Если сие письмо достигнет вас, — а я не смею более утверждать, что мир ещё подчиняется столь простым законам, как движение почтового экипажа или воля адресата, — примите его не как весть, но лишь как тень вести; не как слово, но лишь как его эхо, сорвавшееся с моих уст прежде, чем оно успело обрести смысл.

Я пишу вам из дома, который по праву всё ещё носит имя ваше, но более не хранит вашего присутствия. Всё в нём замерло в жутком и торжественном порядке, какой бывает лишь в храмах перед великим жертвоприношением. Кресло у камина чуть развёрнуто, точно сохранив изгиб вашего тела; книги на столе раскрыты, и будто слова на их страницах продолжают звучать,не нуждаясь в глазах читающего. Часы на стене тикают с той невыносимой уверенностью, с какой вещает пророк о грядущем суде — им ведомо нечто, чего не ведаю я. Я несколько раз подходила к ним, чтобы убедиться, что они не остановились — всё ещё их стрелки продолжают свой путь, но не издавая ни звука, будто время в этом доме стыдится самого себя. И всё же — нет вас.

Вы знаете, отец, ложится пыль на мебель не в признак запустения, но как священный пепел. Хожу я по комнатам, и шаги мои не находят опоры. Листья за окном падают так медленно, будто время истончилось и более не способно увлекать за собой материю. Вчера мне показалось, что я видела ваше отражение в зеркале залы, но, обернувшись, я встретила лишь собственное лицо — бледное и чужое. Сад за окном увядает. Я велела не трогать розы, хотя садовник настаивал, что их ещё можно спасти. Мне показалось, что это было бы насилием — продлевать их существование, когда они уже решили склониться к земле. И поныне ветер проходит сквозь них, и они не шевелятся.

Я пишу это, чувствуя, как чернила впитываются в бумагу, подобно крови в сухую землю. Если мир есть лишь Божья мысль, то я боюсь, что Творец наш уснул или отвёл взгляд. Ибо как иначе объяснить это странное оцепенение, этот холод, что исходит не от осени? Я жду вашего ответа. Я сижу у камина, огонь ласкает мои кисти, и всё же во мне остаётся место, куда путь ему закрыт. Я ищу себя в попытках молиться, но слова, что приносили прежде тепло, теперь лишь горечью ложатся на язык.

Вы давно не отвечаете, и я не знаю, получили ли вы хоть одно из моих писем. Быть может, я пишу слишком часто, и уже мои слова потеряли вес. Но если я перестану писать, любимый отец, то мне придётся признать, что между нами больше нет дорог, и тогда всё, что было сказано когда-либо, окажется неважным.

Молю же вас, подайте знак. Ибо молчание ваше становится слишком похожим на вечность. Каждое утро я просыпаюсь с тем же убеждением: придёт сегодня ваш ответ. Я спускаюсь вниз, прохожу через длинный коридор, где портреты предков смотрят на меня так, будто им ведомо нечто, что не ведомо мне, и останавливаюсь у двери, где обычно оставляют почту. И каждый раз там ничего нет.

Отец, я покинула пределы дома. Ожидание сделалось невыносимым; оно обратилось в тяжесть, неумолимо тянущую меня ко дну, и я переступила порог, ведомая отчаянной надеждой отыскать если не вас, то хотя бы оставленный вами след.

Сад принял меня в своё безмолвие. Воздух здесь стоял плотный и неподвижный. Я шла по гравиевым аллеям, но камни не хрустели под моими ногами, словно сама земля отказывалась подтверждать моё присутствие, лишая меня веса и плоти. Тропы, некогда так знакомые, теперь казались вытянутыми в дурную бесконечность, искажёнными чьей-то жестокой волей.

У старой теплицы я узрела брошенную тачку и лопату, до половины вошедшую в иссохшую почву. На ветке увядающего розового куста покоились садовые ножницы, замершие в самом акте усечения мёртвого побега. Ни садовника, ни слуг было не видать. И не покидало меня жуткое чувство, что они не ушли на отдых, а попросту перестали существовать в то самое мгновение, когда некая высшая, удерживающая их нить оборвалась. Будто мир вокруг держался не на непоколебимых природы законах, а на слепой инерции величия былого. Птицы в пепельном небе застыли чёрно-серыми штрихами, не смея ни упасть, ни взлететь выше.

Я шла всё дальше, туда, куда в детстве вы строго-настрого запрещали мне ходить — к старой часовне на самой границе нашего поместья, где обрывается свет божий и берёт своё начало влажный, нерассеивающийся туман. Не тянутся деревья там ветвями своими к солнцу; они склонены к земле, точно в немом покаянии перед чем-то сокрытым во мраке. И там, среди диких зарослей и серых плит, окончен был мой путь.

В густой тени вяза лежало надгробие. Я опустилась на колени, не чувствуя холода осенней земли, и провела дрожащими пальцами по высеченным на камне буквам. Мои руки считывали ваше имя, отец. Буква за буквой, точно слепая, постигающая истину через живое осязание смерти. Но не имя даже повергло мой рассудок в трепет. Ниже имени были выбиты цифры — годы вашего прихода в этот мир и вашего исхода. Я смотрела на них, и зрение моё мутилось. Если верить резчику, не стало вас за десять лет до того, как я появилась на сей свет.