Пока, до завтра!

Уильям Максвелл

Пока, до завтра

Знак информационной продукции (Федеральный закон № 436–ФЗ от 29.12.2010 г.)

Переводчик: Ирина Филиппова

Редактор: Аглая Топорова

Издатель: Павел Подкосов

Главный редактор: Татьяна Соловьёва

Руководитель проекта: Александра Казакова

Дизайн обложки и макет: Юрий Буга

Корректоры: Зоя Скобелкина, Юлия Сысоева

Верстка: Максим Поташкин

© William Maxwell, 1980

© Художественное оформление, макет. ООО «Альпина нон-фикшн», 2027

* * *

Все права защищены. Данная электронная книга предназначена исключительно для частного использования в личных (некоммерческих) целях. Электронная книга, ее части, фрагменты и элементы, включая текст, изображения и иное, не подлежат копированию и любому другому использованию без разрешения правообладателя. В частности, запрещено такое использование, в результате которого электронная книга, ее часть, фрагмент или элемент станут доступными ограниченному или неопределенному кругу лиц, в том числе посредством сети интернет, независимо от того, будет предоставляться доступ за плату или безвозмездно.

Копирование, воспроизведение и иное использование электронной книги, ее частей, фрагментов и элементов, выходящее за пределы частного использования в личных (некоммерческих) целях, без согласия правообладателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

Посвящается

Роберту Фицджеральду

I

Выстрел

Гравийный карьер находился примерно в миле к востоку от города, величиной он был с небольшое озеро и до того глубокий, что мальчишкам младше шестнадцати родители купаться там запрещали. Я знал о нем только понаслышке. Поговаривали, будто у карьера нет дна, и, поскольку меня тогда увлекала мысль о том, что, если все время рыть и рыть яму, рано или поздно докопаешься до Китая, разговоры о бездонности карьера я воспринимал буквально и верил в нее, как в реальный факт.

Как-то зимним утром, еще до рассвета, трое мужчин, грузивших у карьера гравий, услышали звук, похожий на пистолетный выстрел. А может, сошлись они в догадке, это был автомобильный выхлоп. Спустя несколько секунд встало солнце. С поля, что тянулось вдоль карьера, никто так и не появился, на дороге они тоже никого не увидели. Звук, который услышали мужчины, произвела вовсе не выхлопная труба; в то утро был застрелен фермер-арендатор по имени Ллойд Уилсон, и услышали они выстрел оружия, из которого его убили.

На дознании у коронера дядя Уилсона, которому было уже под семьдесят и который последние несколько лет жил с племянником, свидетельствовал, что, пока задавал корм лошадям, видел фонарь Ллойда, когда тот направлялся к коровнику. Конюшня стояла от коровника футах в пятистах. Выстрела он не слыхал, и, насколько ему было известно, на территории в то утро посторонних не было. Жили тогда на ферме Уилсон, его двое сынишек, шести и девяти лет, пожилая экономка и, собственно, дядя – Фред Уилсон.

Следующей показания давала экономка, она сообщила, что в последнее утро своей жизни Ллойд Уилсон поднялся, как обычно, в половине шестого, оделся и развел огонь в двух очагах. Дожидаясь, пока разгорится огонь в кухонной плите, он стоял и развлекал экономку разговорами, шутил. Настроение у него было приподнятое, и из дома он вышел насвистывая. Обыкновенно Уилсон управлялся с дойкой и возвращался в кухню прежде, чем экономка подаст завтрак. В семь, зная, что хозяину надо ехать в город за человеком, которого он нанял на очистку кукурузы (в тот год он с этим припозднился), экономка велела младшему мальчику пойти посмотреть, отчего это отец так задерживается. Мальчик попросил фонарик, она выглянула в темноту и сказала, что в фонарике нужды нет – в открытую дверь коровника падает свет отцовской лампы. Скоро она услышала, как мальчик возвращается. И плачет. Экономка открыла внешнюю защитную дверь и окликнула его, и тогда он сказал:

– Папа мертвый! Сидит с открытыми глазами, но он мертвый.

Кто ж поверит ребенку. Отмахнувшись от него и его выдумок, экономка бросилась к коровнику. Уилсон сидел на табурете в центральном стойле, тело обмякло и привалилось к перегородке. Она схватила его за руку и закричала:

– Господи боже, Ллойд, да что это с вами? – Она решила, что ему сделалось плохо с сердцем, а может, удар хватил.

Слова мальчика подтвердились: Ллойд сидел с открытыми глазами, но был мертв. Экономка и Фред Уилсон сделали все, что полагалось, – а именно, она вернулась в дом и позвонила куда положено по телефону, а он завершил дойку и отогнал коров на пастбище, после чего уселся рядом с умершим дожидаться, пока приедут владелец похоронного бюро с помощником и увезут тело с собой в город. Труп уже успел окоченеть, так что пришлось разрезать рукав пиджака, чтобы его раздеть. Сняли куртку, пиджак, вельветовую жилетку, фланелевую рубашку и тогда только на нижней нательной рубахе увидели маленькое красное пятнышко – над самым сердцем.

В те времена – а я говорю о начале тысяча девятьсот двадцатых – жители Линкольна редко запирали двери на ночь, а если и запирали, то не из страха перед реальными взломщиками, а на всякий случай. В вечерней газете порой можно было прочесть, что кого-то арестовали за нарушение общественного порядка, но это означало – за пьянство. Не подумав как следует, я мог бы сказать, что странно ожидать разгула преступности в таком местечке, где дома стоят почти вплотную друг к другу и ни один не обнесен высокой оградой и где трудно сделать что-нибудь из ряда вон выходящее так, чтобы кто-то по случайности или из пустого любопытства хоть краем глаза этого не увидел. Однако взгляните на следующую выдержку из истории округа Логан, опубликованной в тысяча девятьсот одиннадцатом году: «Хотя в округе и было зарегистрировано около пятидесяти перестрелок со смертельным исходом… среди них найдется немного таких, чьи участники были бы всем хорошо известны или занимали бы положение в обществе». Как правило, стрельба, поножовщина или забивание дубинкой случались в хижине угольщика, темном переулке или на отдаленной ферме, но одно из преступлений, упомянутых в книжке про Логан, произошло в доме на Десятой улице, по соседству от того места, где жили мы, когда я был ребенком. Убийство Ллойда Уилсона отличалось от всех прочих одной деталью – настолько шокирующей, что линкольнский «Курьер-Геральд» несколько дней не решался о ней написать: убийца бритвой отрезал мертвецу ухо и унес его с собой. В ту дофрейдовскую эпоху люди не стали гадать, вместо какой другой части тела было отрезано ухо, – а просто содрогнулись.

II

Время траура

Едва ли я хранил бы более пятидесяти лет воспоминание об убийстве фермера-арендатора, которого в глаза не видел, если бы 1) не был знаком с сыном убийцы и 2) вскоре после случившегося не совершил поступка, за который впоследствии мне будет стыдно. Эти мемуары – если их можно так назвать – движение по кругу, тщетная попытка загладить вину.

Прежде чем окунуться во все это, надо мне упомянуть еще кое-что. Когда отец мой был уже в преклонном возрасте и стал все чаще упоминать в разговорах прошлое, я однажды спросил у него, какой была моя мама. Я знал, какой матерью она мне была, но подумал, что пора бы мне услышать от кого-то, каким она была человеком. К моему удивлению, отец сказал: «Нечего прошлое ворошить», – вроде дал понять, что разговор окончен, но произнес это таким резким тоном, что я стал ломать голову: то ли у него после стольких лет не осталось к ней никаких чувств, то ли, наоборот, чувства остались, но ему это кажется неправильным. Так или иначе, со мной говорить о ней он не хотел.

Мало найдется семей, которых беда всегда обходила бы стороной, но на семью моей матери в годы между тысяча девятьсот девятым и тысяча девятьсот девятнадцатым обрушилось столько несчастий, что одной семье как будто и чересчур. Дед мой как-то заночевал в одном фермерском доме, был там укушен за ухо не то крысой, не то хорьком и три месяца спустя умер от заражения крови. Единственный брат моей матери попал в автомобильную аварию и лишился правой руки. Младшая сестра матери никак не могла разжечь камин и плеснула в него керосину – на ней вспыхнула одежда, и шрамы от ожогов остались на всю жизнь. У моего старшего брата, когда ему было пять лет, нога попала во вращающееся колесо повозки.

Во времена всех этих бед я был еще так мал, что либо ничего о них не знал, либо не испытывал по их поводу никаких чувств, потому что узнавал о них, как говорится, через третьи руки. Когда брат раздевался перед сном, он оставлял свою искусственную ногу прислоненной к стулу. Мы спали в одной комнате, и протез брата был для меня такой же привычной вещью, как его кепка и бейсбольная перчатка. Жалость к себе ему была не свойственна, и старшие всегда следили за тем, чтобы не выказывать своего огорчения по поводу случившейся с ним беды. Все мои чувства по поводу его «несчастья» были запрятаны глубоко в подсознание (если допустить, что таковое вообще существует) – там, где мне было до них не добраться.

Мой младший брат родился в первый день нового года, на пике эпидемии инфлюэнцы тысяча девятьсот восемнадцатого. Наша мама умерла два дня спустя от двусторонней пневмонии. После этого несчастья прекратились. Худшее, что могло произойти, уже произошло, и жизнь лишилась красок. Мы не верили собственным глазам, но стойко сносили венок на двери, похоронного распорядителя, который то приходил, то уходил, бесконечный поток еды, удушливый запах белых цветов и все прочее, включая первую из череды экономок, которые заботились о младенце и за столом занимали место матери. Оглядываясь назад, я понимаю, что эта женщина с землистым цветом лица и плоской грудью вытянула несчастливый билет задолго до того, как увидела нас. Она пришла из мира, о котором мы ничего не знали, и я не помню, чтобы у нее когда-нибудь были выходные. Думаю, она попыталась стать матерью мне и моему старшему брату, но броня нашего сопротивления была так крепка, что одной неловкой попытки ее пробить явно было недостаточно. Мы слишком хорошо понимали, чего лишились, и фальшивой нежностью нас было не провести.

За нами присматривали и сестры матери, и сестры отца, и наша бабушка. Если бы не они, не знаю, что стало бы с нами в этом печальном доме, где жизнь замерла в неподвижности и никогда ничего не менялось. Отца смерть моей матери практически уничтожила. Вечерами после ужина он ходил по дому, и я ходил вместе с ним, приобняв за талию. Мне было десять. Он шел от гостиной до прихожей, потом, повернув, проходил мимо напольных часов и шагал в библиотеку, а из библиотеки – в гостиную. Или же шел из библиотеки в столовую, а оттуда через другую дверь – в гостиную и снова в прихожую. Поскольку он ничего не говорил, я тоже молчал. Я только пытался, когда он собирался повернуть, предугадать, в которую комнату он сейчас направится, чтобы нам друг в друга не врезаться. Его взгляд был сосредоточен на чем-то за пределами всех этих комнат, и лицо было пепельного цвета. Из разговоров, которые велись при мне, я знал: отца терзает мысль о том, что беда произошла по его вине. Если бы он только позаботился о мерах предосторожности, если бы сделал то-то и то-то… Ерунда все это, ничего бы не помогло. Посреди бушующей эпидемии, когда людям рекомендовали избегать скоплений народа, отец и мать сели в переполненный поезд и отправились за тридцать миль в Блумингтон, где больницы были лучше, чем в Линкольне. Но даже если бы мама родила ребенка дома, она бы все равно подхватила испанку. Мой старший брат ее бы заразил, или отец, или я. Мы все переболели.