скачать книгу бесплатно
– Красивое у вас судно, сэр! – сказал он.
– Хорошее судно, это главное, – ответил Гленарван.
– А каков его тоннаж?
– Двести десять тонн.
– Кажется, я не очень ошибусь, если скажу, что «Дункан», идя полным ходом, легко делает пятнадцать узлов.
– Прибавьте еще два, – отозвался Джон Манглс, – и вы не ошибетесь.
– Семнадцать! – воскликнул боцман. – Так, значит, ни одно военное судно – я имею здесь в виду наилучшие – не в силах угнаться за ним?
– Ни одно! – заявил капитан. – «Дункан» – настоящая гоночная яхта, и он не даст обогнать себя.
– Даже под парусами?
– Даже под парусами.
– Ну, тогда вы, сэр, и вы, капитан, примите поздравления моряка, знающего цену хорошему судну.
– Рад слышать это, Айртон, – ответил Гленарван. – Оставайтесь на нашем судне, и если вы захотите, оно станет и вашим.
– Подумаю об этом, сэр, – просто ответил боцман.
Появившийся в эту минуту мистер Олбинет доложил, что обед подан. Гленарван со своими гостями направился в кают-компанию.
– Этот Айртон – умный малый, – заметил Паганель, обращаясь к майору.
– Слишком умный, – тихо отозвался Мак-Наббс.
Майору, без всяких, надо сказать, оснований, не нравилось лицо боцмана и его манера держать себя.
Во время обеда Айртон, прекрасно знавший Австралийский материк, рассказал о нем много интересных подробностей. Между прочим, он спросил Гленарвана, сколько матросов берет он с собой в экспедицию. Услыхав, что только двоих – Мюльреди и Вильсона, – он, видимо, оыл удивлен и стал советовать Гленарвану сформировать для этой цели целый отряд из лучших матросов «Дункана». Он даже настаивал на этом, что, кстати сказать, должно было уничтожить последние подозрения у майора.
– Но ведь наше путешествие в Южную Австралию не представляет никакой опасности? – проговорил Гленарван.
– Никакой, – поспешил подтвердить Айртон.
– Ну, тогда надо оставить на судне как можно больше народа. Чтобы вести «Дункан» под парусами в Мельбурн, чтобы ремонтировать его, нужны будут люди. Чрезвычайно важно, чтобы яхта могла без опоздания прибыть в то место, которое будет ей назначено. Поэтому не будем сокращать его команду.
Айртон, по-видимому, понял соображения Гленарвана и больше не настаивал.
Наступил вечер, и ирландцы распрощались с шотландцами. Айртон и семья Падди О'Мура вернулись на ферму. Лошади и колымага с быками должны были быть готовы к следующему дню. Отъезд был назначен на восемь часов утра.
Элен Гленарван и Мэри Грант занялись последними приготовлениями. Сборы были недолгие, а главное, менее кропотливые, чем сборы Жака Паганеля. Ученый до поздней ночи развинчивал стекла своей подзорной трубы, вытирал их, затем снова свинчивал. Поэтому утро застало его спящим. Майор зычным голосом разбудил его.
Джон Манглс уже отправил багаж на ферму. Шлюпка ждала путешественников; они не замедлили занять в ней места. Молодой капитан отдавал последние распоряжения Тому Остину. Он особенно настаивал на том, чтобы его помощник ждал приказаний Гленарвана в Мельбурне и, каковы бы они ни были, выполнил их самым точным образом.
Старый моряк заверил Джона Манглса, что тот может на него положиться. Затем от имени всей команды Том Остин пожелал Гленарвану полнейшего успеха в его экспедиции. Шлюпка отвалила от трапа под громовое «ура» команды.
Через десять минут она пристала к берегу, а еще через четверть часа наши путешественники были уже на ирландской ферме.
Здесь все было готово. Элен пришла в восторг от своего помещения. Особенно понравилась ей огромная колымага своей массивностью и первобытными колесами. Шесть впряженных попарно быков своим патриархальным видом очень подходили к колымаге. Айртон, держа в руках заостренную длинную палку, ждал приказаний своего нового хозяина.
– Черт возьми, – воскликнул Паганель, – какая чудесная повозка! Ни одна почтовая карета в мире не сравнится с ней. Я не знаю лучшего способа бродить по свету! Дом, который трогается с места, движется, останавливается, когда вам только заблагорассудится, – чего можно пожелать лучшего? Это некогда поняли сарматы и иначе не путешествовали.
– Господин Паганель, – обратилась к нему Элен, – надеюсь, что я буду иметь удовольствие видеть вас в моем салоне?
– Конечно, миссис! Почту за честь. Какой ваш приемный день?
– Я буду дома для своих друзей ежедневно, – смеясь, ответила Элен, – а вы…
– …самый преданный из них, миссис, – галантно ответил Паганель.
Этот обмен любезностями был прерван появлением семи уже оседланных и взнузданных лошадей. Их привел один из сыновей Падди О'Мура. Гленарван уплатил ирандцу-фермеру за все, что было приобретено у него, и горячо поблагодарил его, а это для честного колониста было не менее ценно, чем полученные золотые гинеи.
Был дан сигнал к отъезду. Элен и Мэри заняли места в своем купе, Айртон – на козлах, а мистер Олбинет – в задней части колымаги. Гленарван, майор, Паганель, Роберт, Джон Мангле, оба матроса сели верхом на лошадей. Все они были вооружены карабинами и револьверами.
Айртон издал особый, принятый у австралийских погонщиков возглас и кольнул длинной остроконечной палкой своих быков.
Колымага тронулась, доски ее затрещали, оси в ступицах колес заскрипели, и вскоре гостеприимная ферма славного ирландца скрылась за поворотом дороги.
Глава IX
Провинция Виктория
Было 23 декабря 1864 года. Декабрь, такой унылый и хмурый в Северном полушарии, должен был бы называться июнем на Австралийском материке. Ведь с астрономической точки зрения, здесь два дня назад наступило лето: начиная с 21-го время пребывания солнца над горизонтом ежедневно сокращалось на несколько минут. Таким образом, это новое путешествие Гленарвана должно было совершиться в самое жаркое время года, под почти тропическими лучами солнца.
Совокупность английских владений в этой части Тихого океана носит название Австралазии. Сюда входят Новая Голландия, Тасмания, Новая Зеландия и несколько соседних островов. Самый же Австралийский материк делится на несколько обширных колоний-провинций, очень отличающихся друг от друга как по величине, так и по своим природным богатствам. При взгляде на современную карту Австралии бросается в глаза прямолинейность границ австралийских провинций, – очевидно, англичане проводили их, нисколько не сообразуясь ни с горными склонами, ни с течением рек, ни с различием климата, ни с разноплеменностью населения. Эти колонии-провинции представляют собой примыкающие друг к другу прямоугольники, напоминающие мозаику. Во всех этих прямых линиях и прямых углах чувствуется не столько рука географа, сколько рука геометра. Только берега с их разнообразными изгибами, бухтами, мысами, заливами протестуют своей очаровательной неправильностью от имени природы против этой прямолинейности.
Это сходство между картой Австралии и шахматной доской вызывало заслуженные насмешки Жака Паганеля.
– Если бы Австралия была французской колонией, то французские географы, конечно, не проявили бы такой страсти к угольнику и рейсфедеру, – говорил он.
Обширный австралийский остров делится в настоящее время на шесть колоний-провинций: Новый Южный Уэлльс – столица Сидней, Квинсленд – столица Брисбен, Виктория – столица Мельбурн, Южная Австралия – столица Аделаида, Западная Австралия – столица Перт, и наконец, Северная Австралия, пока не имеющая столицы.
Колонистами заселены лишь побережья. Почти нет сколько-нибудь значительных городов дальше двухсот миль в глубь страны. Что же касается центральной части материка, представляющей собой по величине две трети Европы, то она еще почти не исследована.
К счастью, тридцать седьмая параллель не проходит через эти беспредельные пустыни, через эти недоступные области, уже стоившие науке стольких жертв. Гленарван не смог бы их преодолеть. Его интересовал лишь юг Австралии: надо было пройти часть провинции Южная Австралия, затем провинцию Виктория во всю ее ширину и, наконец, перебраться через вершину опрокинутого треугольника, представляющего собой провинцию Новый Южный Уэлльс.
От мыса Бернулли до границы провинции Виктория – около шестидесяти двух миль. Это расстояние можно было свободно покрыть в два дня, и Айртон рассчитывал к вечеру следующего дня уже расположиться на ночлег в Эппли, самом западном городе провинции Виктория.
Обычно в начале всякого путешествия как всадники, так и лошади проявляют некоторую пылкость. Против воодушевления первых ничего нельзя было возразить, но прыть вторых понадобилось умерить. Тот, кому предстоит далекий путь, должен беречь силы животного, на котором едет. Поэтому было решено проезжать в среднем не больше двадцати пяти-тридцати миль в день. К тому же приходилось соразмерять ход лошадей с медленным шагом быков – этих настоящих живых машин, теряющих во времени то, что они выигрывают в силе.
Колымага со своими пассажирами и провиантом была ядром экспедиции, ее движущейся крепостью. Всадники могли разъезжать по сторонам, но не должны были слишком удаляться от колымаги. Вообще, так как для всадников не было установлено никакого определенного порядка езды, каждый мог до известной степени действовать по своему усмотрению. Охотники рыскали по равнине за дичью, любезные кавалеры беседовали с обитательницами колымаги, философы философствовали. Паганель, совмещавший в себе все эти качества, должен был поспевать – и поспевал повсюду.
Переезд через провинцию Южная Австралия оказался малоинтересным. На протяжении нескольких миль ряд невысоких пыльных холмов чередовался с пустырями, называемыми в этом краю бушами, и с лугами, где там и сям виднелись группы кустов с остроконечными солоноватыми листьями – излюбленным лакомством овец. Между столбами телеграфной линии, недавно соединившей Аделаиду с побережьем, мирно паслись «свиные рыла» – овцы со свиными головами, встречающиеся только в Новой Голландии.
Эти равнины удивительно напоминали однообразные аргентинские пампасы: такая же, как там, ровная, поросшая травой земля, такой же резко вырисовывающийся на фоне неба горизонт. Мак-Наббс уверял, что они будто и не покидали Южной Америки. Однако Паганель утверждал, что местность скоро должна измениться, и его спутники, полагаясь на слова географа, стали ждать чего-то чудесного.
В три часа наш отряд очутился на обширной, безлесной равнине – так называемой Равнине москитов. Географ имел удовольствие убедиться в правильности этого названия. И путешественники и их лошади очень страдали от непрекращавшихся укусов этих назойливых двукрылых. Избежать укусов было невозможно. Легче было смягчить их нашатырным спиртом из походной аптечки. Паганель выйдя из терпения, проклинал надоедливых москитов, не перестававших жалить его.
К вечеру несколько живых изгородей из акаций придали равнине более веселый вид. Там и сям поднимались группы белых камедных деревьев; далее показались недавно проложенные колеи; затем стала попадаться растительность, вывезенная из Европы: оливковые и лимонные деревья, вечнозеленые дубы, и, наконец, потянулись изгороди. В восемь часов вечера быки, подгоняемые заостренной палкой Айртона, добрались до стоянки Ред-Гум. Словом «стоянка» здесь называется место, где разводится скот, представляющий собой главное богатство Австралии. Местные животноводы зовутся «скваттеры», то есть «люди, садящиеся на землю». И в самом деле, первое, что делает усталый колонист после своих скитаний по необъятным равнинам, – он садится на землю.
Стоянка Ред-Гум была невелика, но приняли здесь Гленарвана очень радушно. Под кровом этих уединенных жилищ путешественника всегда угощают, и в лице австралийского колониста он всегда находит гостеприимного хозяина.
На следующий день Айртон запряг своих быков уже на рассвете. Ему хотелось в тот же день добраться до границы Виктории.
Местность постепенно становилась неровной. До горизонта волнообразно тянулись холмики, усыпанные красным песком; казалось, что на равнину наброшен огромный красный флаг, складки которого раздуваются ветром. Малли – род сосен с прямыми гладкими стволами – простирали свои темно-зеленые ветви над тучными лугами, где бегало множество веселых тушканчиков. Дальше потянулись обширные равнины, поросшие кустарником и молодыми камедными деревьями. Потом на смену им появились отдельные деревья – первые представители австралийских лесов.
По мере приближения к границам Виктории вид местности все более изменялся. Путешественники почувствовали себя в новой стране. Они неизменно двигались по прямой линии, и никакое препятствие на пути – ни озеро, ни гора – не принуждало их превратить эту линию в кривую или ломаную. Они неуклонно осуществляли на практике геометрическую теорему: двигались по кратчайшему расстоянию между двумя точками. Об усталости и затруднениях не могло быть и речи. Всадники соразмеряли свой марш с медленным шагом быков, а эти спокойные животные хотя и передвигались не очень-то быстро, но зато никогда не останавливались в пути. Сделав, таким образом, в два дня переход в шестьдесят миль, караван прибыл 24 декабря вечером в Эппли, ближайший к границе город провинции Виктория, расположенный в округе Виммера, под сто сорок первым градусом долготы.
Айртон остановил колымагу перед харчевней, носившей, за неимением лучшей гостиницы, громкое название «Отель короны». Был подан горячий ужин, состоявший из разных блюд, приготовленных исключительно из баранины. За этим ужином много ели, но еще больше разговаривали. Желая познакомиться с особенностями Австралийского материка, спутники Паганеля засыпали его вопросами. Географ не заставил себя просить и охотно принялся рассказывать о провинции Виктория, по его словам называемой также Счастливой Австралией.
– Неверное название! – заметил при этом Паганель. – Было бы ближе к истине назвать эту провинцию Богатой Австралией, ибо о странах можно сказать, как и о людях: «Богатство не дает счастья». Благодаря своим золотым приискам Австралия попала в лапы свирепых хищников-авантюристов. Вы сами это увидите, когда мы будем проезжать через золотоносные земли.
– Кажется, колония Виктория существует не так давно? – спросила Элен.
– Да, она основана всего каких-нибудь тридцать лет назад, а именно: шестого июня 1835 года, во вторник…
– …в четверть восьмого вечера, – добавил майор, любивший подтрунить над географом по поводу точности приводимых им дат.
– Ошибаетесь, – серьезно возразил географ. – В семь часов и десять минут Бетман и Фалкнер основали поселение Порт-Филипп у той самой бухты, где теперь раскинулся большой город Мельбурн. В течение первых пятнадцати лет эта колония входила в состав провинции Новый Южный Уэлльс и имела общую с ней столицу Сидней, но в 1851 году она выделилась в отдельную независимую провинцию, получившую название «Виктория».
– И она значительно окрепла и развилась с тех пор? – спросил Гленарван.
– Судите сами об этом, мой друг, – ответил Паганель – я приведу вам цифры – новейшие статистические данные. А что бы ни говорил Мак-Наббс, я ничего не знаю более красноречивого, чем цифры.
– Приводите, – промолвил майор.
– Начинаю. В 1836 году колония Порт-Филипп насчитывала двести сорок четыре жителя, а в настоящее время население провинции Виктория достигло пятисот пятидесяти тысяч человек. Семь миллионов виноградных кустов приносят ей ежегодно сто двадцать одну тысячу галлонов вина. Сто три тысячи лошадей носятся по ее равнинам, и шестьсот семьдесят пять тысяч двести семьдесят две штуки рогатого скота пасется на ее беспредельных пастбищах.
– А имеются ли здесь свиньи? – поинтересовался Мак-Наббс.
– Имеются. С вашего позволения, их здесь семьдесят девять тысяч шестьсот двадцать пять.
– А сколько тут баранов, Паганель?
– Семь миллионов сто пятьдесят тысяч девятьсот сорок три, Мак-Наббс!
– Считая и того, которого мы в данную минуту едим, Паганель?
– Нет, без него: ведь три четверти его мы уже уничтожили.
– Браво, господин Паганель! – весело смеялась Элен. – Надо сознаться, что вы в совершенстве знаете всё, что относится к географическим вопросам, и сколько бы ни старался наш кузен Мак-Наббс, ему не удастся поставить вас в тупик.
– Что ж, это моя профессия – знать все эти вещи и при надобности сообщать о них вам. Поэтому вы можете поверить мне, если я скажу вам, что в этой необыкновенной стране нам предстоит увидеть немало чудесного.
– Однако до сих пор… – начал Мак-Наббс, любивший подзадорить географа.
– Да подождите же, нетерпеливый майор! – воскликнул Паганель. – Вы едва успели перешагнуть через границу, а уже начинаете досадовать. А я говорю, повторяю вам, клянусь вам, что этот край – самый любопытный на всем земном шаре! Его возникновение, природа, растения, животные, климат, его грядущее исчезновение – все это удивляло, удивляет и удивит всех ученых мира. Представьте себе, друзья мои, материк, который, образовываясь, поднимался из морских волн не своей центральной частью, а краями, как какое-то гигантское кольцо; материк, где, быть может, в середине имеется наполовину испарившееся внутреннее море; где реки с каждым днем все больше и больше высыхают; где не существует влаги ни в воздухе, ни в почве; где деревья ежегодно теряют не свои листья, а кору: где листья обращены к солнцу не своей поверхностью, а ребром и не дают тени; где лес часто не способен гореть; где каменные плиты тают от дождя; где леса низкорослы, а травы гигантской вышины; где животные необычны; где у четвероногих имеются клювы, как у ехидны и утконоса, что заставило ученых создать особый класс птицезверей; где у прыгуна кенгуру лапы разной длины; где у баранов свиные головы; где лисицы порхают с дерева на дерево; где лебеди черного цвета; где крысы вьют себе гнезда; где птицы поражают разнообразием своего пения и своих способностей: одна подражает бою часов, другая – щелканью бича почтовой кареты, третья – точильщику, четвертая отбивает секунды, точно маятник часов; есть такая, которая смеется утром, при восходе солнца, и такая, которая плачет вечером, при его заходе. Самая причудливая, самая нелогичная страна из всех когда-либо существовавших! Земля парадоксальная, опровергающая законы природы! Ученый-ботаник Гримар имел полное основание выразиться о ней так: «Вот она, эта Австралия, какая-то пародия на мировые законы или, вернее сказать, вызов, брошенный в лицо остальному миру!»
Эта тирада, стремительно произносимая Паганелем, казалось, никогда не кончится. Красноречивый секретарь Географического общества уже не владел собой. Он несся все вперед и вперед, отчаянно жестикулируя, и при этом так размахивая вилкой, что его соседям по столу положительно грозила опасность. Наконец голос его был заглушён громом аплодисментов, и он умолк.
Конечно, после всего этого перечисления особенностей Австралийского материка никому не пришло в голову задать географу еще какие-либо вопросы. Только майор спросил-таки своим неизменно спокойным голосом:
– И это все, Паганель?
– Нет, представьте, не все! – воскликнул с новым азартом ученый.
– Как, в Австралии есть что-нибудь еще более удивительное? – спросила заинтригованная Элен.
– Да, ее климат: он своими особенностями превосходит все, о чем я упоминал.
– А именно? – раздалось со всех сторон.
– Я не говорю уж о том, как богат воздух Австралии кислородом и беден азотом, не говорю также об отсутствии влажных ветров вследствие того, что пассаты дуют параллельно побережью, не говорю и о том, что большинство болезней, начиная от тифа и кончая корью и разными хроническими болезнями, здесь неизвестно…
– Однако это является немалым преимуществом, – заметил Гленарван.
– Без сомнения, но, повторяю, я не это имею в виду, – ответил Паганель. – Здесь климат обладает свойством… прямо-таки неправдоподобным…
– Каким же? – заинтересовался Джон Мангле.
– Вы ни за что мне не поверите…
– Поверим! – воскликнули заинтересованные слушатели.
– Ну, так он…
– Что – он?
– …благотворно действует на нравственность!
– На нравственность?
– Да, – с убеждением ответил ученый. – Он благотворно действует на нравственность. В Австралии металлы не ржавеют на воздухе, то же происходит и с людьми. Сухой и чистый воздух здесь быстро все выбеливает. В Англии подметили это свойство здешнего климата, почему и решили ссылать сюда людей для исправления.
– Как, в самом деле такое влияние чувствуется? – спросила Элен Гленарван.
– Да, оно заметно и на животных и на людях.
– Вы не шутите, господин Паганель?
– Нет, не шучу. Даже австралийские лошади и рогатый скот и те послушны. Вы сами в этом убедитесь.
– Не может быть!