Томаш Седлачек.

Экономика добра и зла. В поисках смысла экономики от Гильгамеша до Уолл-стрит



скачать книгу бесплатно

Естественная природа…

Если мы говорим о городе и природе, то можем рассуждать и в другом ключе, и эти идеи могут оказаться крайне полезными, особенно в сравнении с поздними древнееврейскими и христианскими концепциями. Рассмотрим природу как символ при-рожденного состояния (то есть состояния, в котором мы рождаемся или рожаем) и город как абсолютно противоположный символ (цивилизация, искусственное вмешательство в природу, а затем и прогресс).

Эпос несет в себе невысказанное послание: цивилизация и прогресс развиваются в городе, превращая его в «естественно неестественную» обитель человечества. Более того, он становится еще и местом обитания богов, ибо:

 
И тайну богов тебе расскажу я.
Шури?ппак, город, который ты знаешь,
Что лежит на бреге Евфрата, —
Этот город древен, близки к нему боги…[74]74
  Эпос о Гильгамеше. Табл. XI, 10–13 С. 212.


[Закрыть]

 

В природе же, наоборот, живут звери и свирепствует дикарь Энкиду. Там охотятся, собирают урожай: природа удовлетворяет потребности, и не более того. В природе обитает зло: в кедровом лесу живет Хумбаба, мешающий людям получить доступ к ресурсам, и именно поэтому его надо уничтожить. В природе родился дикий Энкиду, который выглядит как человек, но по своей природе является зверем: он не живет в городе, он неукротимый[75]75
  Единственным способом, которым Гильгамешу удалось Энкиду «укротить», был трюк с блудницей. Силой бы он его никогда не покорил.


[Закрыть]
и склонен к разрушению. Город выступает символом людей, цивилизации, не-природы, поэтому его надо отделить толстой стеной от внешней среды. Именно переселяясь в город, Энкиду становится человеком.

Действительно, в эпосе естественное, при-родное состояние вещей несовершенно и несет в себе зло. Природную сущность надо подавить, цивилизовать, окультурить. Через призму эпоса мы можем взглянуть на все это следующим образом: наша натура несовершенна, дурна, зла, и доброй (человечной) она становится после освобождения от природы (от естественности) в процессе воспитания. Человечность есть неотъемлемое свойство цивилизации.

Рассмотрим, как позднее представляли двойственность города и природы древнееврейские мыслители. В Ветхом Завете эти отношения понимаются совершенно по-другому. Человек (человечество) сотворен(о) в природе, в саду. Он должен заботиться о райском саде и жить в гармонии с природой и зверями.

Сотворенный человек ходит нагим и не стыдится этого, фактически как животное. Важно отметить, что человек одевается (не удовлетворившись своим естественным видом, в котором был сотворен), закрывая[76]76
  То же самое, как заметил чешский философ и биолог Зденек Нойбауэр, характерно и для науки: «Естественность науки, как каждая естественность, любит прятаться, то есть казаться совершенно герметичной. (Кстати, “герметичный” означает то же, что “тайный, секретный”…)» (Neubauer Zd. O ?em je v?da. Р. 59). Нойбауэр также пишет: «За это “тайное тело” науке – в силу своей духовности – очевидно стыдно» (Ibid. Р. 58).


[Закрыть]
(в буквальном смысле слова) свой детородный орган, только после грехопадения[77]77
  «Он сказал: голос Твой я услышал в раю, и убоялся, потому что я наг, и скрылся. И сказал Господь Бог: кто сказал тебе, что ты наг? не ел ли ты от дерева, с которого Я запретил тебе есть?» (Быт. 3:10–11). Скрыт был именно наш детородный орган, средоточие человека, о чем свидетельствует известный рисунок Леонардо да Винчи.


[Закрыть]
. Стремление облачиться в одежду вытекает из стыда, полученного при рождении, стыда за наготу: человек хочет отличаться от зверей и от себя самого в естественном состоянии. Когда позднее пророки Ветхого Завета говорят о рае, они представляют жизнь там как возврат к гармонии с природой:

Тогда волк будет жить вместе с ягненком, и барс будет лежать вместе с козленком; и теленок, и молодой лев, и вол будут вместе, и малое дитя будет водить их. И корова будет пастись с медведицею, и детеныши их будут лежать вместе, и лев, как вол, будет есть солому. И младенец будет играть над норою аспида, и дитя протянет руку свою на гнездо змеи[78]78
  Ис. 11:6–8.


[Закрыть]
.

…И грешная цивилизация?

И наоборот, между строк многих ветхозаветных историй можно найти неприятие городской цивилизации и оседлого образа жизни. Именно обитающий все время на одном и том же месте «злой» земледелец Каин (хлебопашество требовало городского образа жизни) убил пастуха Авеля (охотники и пастухи были кочевниками, не закладывали городов, их образ жизни требовал постоянного передвижения с одних охотничьих угодий или пастбищ на другие). Нечто подобное встречается и в истории об оседло живущем Иакове, который обманывает своего старшего брата охотника Исава[79]79
  Лесть и обман играют в древних мифах вообще очень важную роль: так называемый trickster (шалун, мошенник) является одним из основных архетипов героя. Эту трактовку подчеркнул в 1956 году американский антрополог польского происхождения Пол Радин в своей книге «Трикстер», где описал четыре основных архетипа героя. Добавим только, что трюк, лесть, уловка, жульничество, ложь есть символы первоначального освобождения людей и их борьбы с чем-то более сильным, чем они сами, – с богами, например, или природой. Это начало восстания против шаблонов и данностей, борьба с кажущимся пока непоколебимым «абстрактным» принципом, отказ от пассивности. И Гильгамеш должен льстить неукротимому Энкиду. Праотец Авраам лжет, выдавая свою жену за сестру, и, дабы избежать неприятностей, позволяет себе зайти так далеко, что даже продает ее фараону в гарем. Иаков жульничает большую часть своей жизни, что в определенной мере отражено и в его имени: на древнееврейском «Яков» – это «держащий за пятку», что отвечает чешской идиоме «водить кого-то за нос» или английской pulling the leg («тянуть за ногу»). Необходимо подчеркнуть, что в ранних культурах понятие «мошенничество» не несло в себе, как сегодня, уничижительного оттенка. Обман был просто способом борьбы, особенно с более сильным неприятелем. Кстати, и к имени «Одиссей» мы добавляем прилагательное «хитроумный». До сегодняшнего дня трикстеры появляются в сказках как положительные герои. Глупый чешский Гонза часто справляется с заданиями, для которых у рыцарей и принцев «руки коротки», и именно поэтому женится на принцессе и получает королевскую корону. Подобные персонажи появляются во многих современных фильмах и рассказах. Эти истории о неправдоподобных героях как будто хотят нам напомнить, что природа, порядок и система или наше восприятие мира не всегда полностью рациональны.


[Закрыть]
и лишает его отцовского благословения ради своей выгоды[80]80
  Яна Хеффернанова в книге «Тайна двух партнеров» (Heffernanov? J. Tajemstv? dvou partner?) в этом рассказе видит бой природного подсознания (волосатый охотник Исав) с устоявшимся сознанием (Иаков, который «остается между палатками», мастак поговорить и обмануть, насколько это в разговоре возможно). Своею волосатостью Исав также заметно напоминает чувственного неусмиренного Энкиду. Такая символика позволяет отнести их обоих к миру природы.


[Закрыть]
. Часто (особенно в древнееврейских писаниях) города представлялись символом греха, упадка, вырождения – нечеловечности. Евреи изначально были народом кочевым, избегающим городов. Не случайно первым крупным городом[81]81
  Абсолютно первыми упомянутыми в Библии городами были основанные богатырем охотником Нимродом. Началом его царства стали «Вавилон, Эрех, Аккад и Халне в земле Сеннаар. Из сей земли вышел Ассур и построил Ниневию» (Быт. 10:10–11). Под Вавилоном, очевидно, подразумевается город, где была воздвигнута Вавилонская башня; под Эрехом с большой долей вероятности понимается Урук, которым владел сказочный Гильгамеш. Другие города также связаны с нашей историей. На сегодняшний день именно найденная в библиотеке города Ниневия аккадская версия «Эпоса о Гильгамеше» считается канонической.


[Закрыть]
, упоминаемым в Библии, является гордый Вавилон[82]82
  Быт. 11:9.


[Закрыть]
, превращенный позднее Господом в прах. Когда Аврааму и Лоту пастбища становится недостаточно, Лот выбирает для будущей жизни место, где уже существуют развитое хозяйство, архитектурные и инженерные сооружения, связанные с жизнеобеспечением (Содом и Гоморру), а Авраам уходит дальше в пустыню. Что случилось с обоими городами, напоминать, видимо, не требуется.

В Ветхом Завете природа поэтически возвышается. В «Эпосе о Гильгамеше» мы этого не наблюдаем. Ветхозаветная Песнь Песней описывает любовные отношения через символику природы. Не случайно все хорошее у любовников происходит за городскими стенами, в винограднике, в саду. И наоборот, все плохие события случаются в городе: здесь влюбленные не могут найти друг друга, их избивают и стыдят стражники. На природе же, в винограднике безопасно, влюбленные наедине друг с другом, им никто не мешает, как они того и желают.

Если говорить коротко, то природа и естественность для иудеев несли в себе положительный заряд, а городская цивилизация – отрицательный. Первоначально Божий «алтарь» был передвижной, и на стоянках он располагался «всего лишь» в палатке, скинии (отсюда понятие «скиния Господня»). Цивилизация человека будто бы только портит: чем ближе он держится к природе, тем больше он человек. Для того чтобы быть хорошим, человеку не нужна цивилизация. В отличие от эпоса, зло для иудеев находится внутри городских стен и заключается в самой цивилизации.

Такая точка зрения на роль естественного состояния в древнееврейской (и нашей) культуре претерпела дальнейшее развитие. Евреи выбирают себе царя (при однозначном несогласии пророков Божьих) и поселяются в городах, где в конечном счете размещают скинию Господню и строят храм. Город Иерусалим впоследствии обретает для религии в целом исключительное значение. Древнееврейское мышление еще больше склоняется к городской модели, что становится очевидным уже во времена раннего христианства. Достаточно прочитать, например, Откровение Иоанна Богослова – и сразу становится понятно, как изменилось с ранних ветхозаветных времен представление о рае, когда раем был сад. Иоанн описывает свое вид?ние, в котором небеса – это Новый Иерусалим, город, где и находится рай, где можно в деталях разглядеть стену и точно ее измерить (!), где улицы сделаны из золота, ворота из жемчуга. Здесь есть древо жизни и текут реки, но больше описаний природы в последней книге Библии не встречается.

Это явление прекрасно отражает происходящие в то время изменения в восприятии человеком своего естественного состояния. Христианство (под влиянием античной культуры) уже не считает естественность человека однозначно положительной и не относится к природе столь идиллически, как ветхозаветные пророки.

Влияет ли все это на экономику? Больше, чем мы можем себе представить. Если считать, что человек по своей природе добр, то для регулирования коллективного социального поведения сильная рука правителя не нужна. Если людям изначально присуще стремление (склонность) к добру, то государство, правитель или, если хотите, гоббсов Левиафан не должны подменять его в этой роли[83]83
  В Библии Левиафан описан как ужасное и огромное чудовище (см.: Иов. 3:8, 40:10); Томас Гоббс использовал его имя в переносном смысле для обозначения государства или владыки, без которых общество, в понимании Гоббса, будет поглощено хаосом и разрушено.


[Закрыть]
. А вот если мы, наоборот, примем гоббсово ви?дение естественного человеческого состояния как ориентированного на насилие, войну всех против всех, когда homo homini lupus, человек человеку волк (зверь!), то людей необходимо цивилизовать (из волка сделать человека) сильной рукой правителя. Если человек от рождения не наделен стремлением делать добро, значит, оно должно быть привито ему сверху путем насилия или через угрозу насилия. Так как в естественном состоянии «нет места для трудолюбия, так как никому не гарантированы плоды его труда, и потому нет земледелия, судоходства, морской торговли… ремесла, литературы», то «жизнь человека одинока, бедна, беспросветна, тупа и кратковременна»[84]84
  Гоббс Т. Левиафан. Гл. XIII. С. 48.


[Закрыть]
.

И наоборот, хозяйственная политика может дать гораздо больше свободы людям, если правитель верит в природу человека, в его изначальное стремление к добру, которое только и нужно что лелеять, направлять и поддерживать (законами, например).

С точки зрения развития экономической мысли интересно взглянуть на различия между Ветхим Заветом и «Эпосом о Гильгамеше» в похожих с виду историях. В эпосе, например, несколько раз говорится о Всемирном потопе, заметно напоминающем потоп библейский:

 
Ходит ветер шесть дней, семь ночей,
Потопом буря покрывает землю.
При наступлении дня седьмого
Буря с потопом войну прекратили,
Те, что сражались подобно войску.
Успокоилось море, утих ураган – потоп прекратился.
Я открыл отдушину – свет упал на лицо мне,
Я взглянул на море – тишь настала,
И все человечество стало глиной!
Плоской, как крыша, сделалась равнина[85]85
  Эпос о Гильгамеше. Табл. XI, 127–134. С. 215.


[Закрыть]
.
 

В «Эпосе о Гильгамеше» потоп произошел задолго до основной истории. Его пережил только Утнапишти, потому что построил корабль, благодаря которому и спас все живое.

 
Нагрузил его всем, что имел я,
Нагрузил его всем, что имел серебра я,
Нагрузил его всем, что имел я злата,
Нагрузил его всем, что имел живой я твари,
Поднял на корабль всю семью и род мой,
Скот степной и зверье, всех мастеров я поднял[86]86
  Там же. Табл. XI, 80–85. С. 213.


[Закрыть]
.
 

Утнапишти, в отличие от Ноя, в первую очередь погрузил даже не упоминаемое в библейской истории золото и серебро. Так как для эпоса город представляет собой место, защищенное от «зла за стеной», то отношение к богатству как к чему-то главному и позитивному является логичным. Именно в городе сосредоточено богатство во всех его формах. В конечном счете и Гильгамеш отчасти достиг своей славы вследствие убийства Хумбабы – поступка, который принес ему, помимо всего прочего, еще и материальное благополучие в виде древесины вырубленных кедров.

Укрощение дикого зла и прообразы невидимой руки рынка

Вернемся еще раз к очеловечиванию дикого Энкиду, то есть к процессу, который с небольшой долей фантазии можно воспринимать как самое начало зарождения принципа невидимой руки рынка и, следовательно, как некую параллель одной из главных схем экономической теории.

Энкиду наводил ужас на людей, уничтожал результаты их труда, мешал охоте и возделыванию почвы. Один из пострадавших охотников говорит о нем:

 
Боюсь я его, приближаться не смею!
Я вырою ямы – он их засыплет,
Я поставлю ловушки – он их вырвет,
Из рук моих уводит зверье и тварь степную, —
Он мне не дает в степи трудиться![87]87
  Эпос о Гильгамеше. Табл. I.III, 8–12. С. 168.


[Закрыть]

 

А вот после его очеловечивания все становится по-другому:

 
Пастухи покоились ночью.
Львов побеждал и волков укрощал он —
Великие пастыри спали:
Энкиду – их стража, муж неусыпный…[88]88
  Там же. Табл. II.III, 30–35. С. 173.


[Закрыть]

 

«Одомашнив» и цивилизовав Энкиду, человечество укротило неконтролируемое, дикое, несущее хаос зло, ранее яростно вредившее и выступавшее против городских благ. Энкиду рушил (во внешнем мире, за стеной) все сделанное городом. Но позднее он был приручен и теперь вместе с цивилизацией воюет против природы и естественного состояния вещей. Интерпретация этого момента для экономистов очень важна. Энкиду доставлял неприятности, и против него было невозможно воевать. Однако зло с помощью ловушки было превращено в нечто, приносящее цивилизации большую пользу.

Возможно, речь идет об изображении плохой человеческой «в-рожденной» черты (например, эгоизма, приоритета собственных пристрастий над интересами ближнего). Энкиду поразить нельзя, но использовать на службе добру можно. Подобный мотив – уже как важнейшая идея экономики – проявляется тысячу лет позднее вместе с выражением, знакомым далеко не только экономистам: «невидимая рука рынка». Иногда дьявола – в нашем случае зло – лучше запрячь в плуг, чем с ним воевать. Использовать для достижения намеченных нами целей его собственную энергию проще, чем прилагать огромные усилия для подавления; вместо бессмысленных потуг усмирить бурную реку лучше поставить на ней мельницу. Одна из самых старых чешских легенд гласит, что так поступил и святой Прокопий[89]89
  См. также: Neubauer Zd. P??mluvce postmoderny. Р. 36–37, 53–55.


[Закрыть]
. Он не только выкорчевывал лес (!) и обрабатывал землю (а значит, покорял себе природу), но и, по свидетельствам людей, пахал поле на запряженном в плуг черте[90]90
  Это упоминание рассматривает, например, Ян Геллер в своей книге «Как пахать на черте. Проповедь» (Heller J. Jak orat s ?ertem: k?z?n?. Р. 153–156).


[Закрыть]
. В данном случае мы видим умение обращаться с чем-то небезопасным, чего обычный человек боится. Прокопий хорошо понял, что мудрее и выгоднее соответствующим образом использовать стихийные хаотические силы, чем тщетно, по-сизифовски пытаться их подавить, устранить и уничтожить. До определенной степени он был знаком с проклятием зла, о котором в пьесе Гёте «Фауст» говорит дьявол Мефистофель:

 
Я – часть той силы,
что вечно хочет зла
и вечно совершает благо.
 

О проблеме превращения зла в созидательную силу рассказывает Майкл Новак в своей книге «Дух демократического капитализма»[91]91
  Подобную защиту капитализма предлагает еще и Дейдра Макклоски в «The Bourgeois Virtues».


[Закрыть]
. В ней утверждается, что только демократический капитализм, в отличие от всех альтернативных систем, часто утопических, сумел понять, как глубоко таится зло в человеческой душе, и осознал, что никакая система этот «грех» искоренить не способна. Лишь демократический капитализм может использовать «его [греха] энергию для достижения благих целей (то есть как можно большего вреда сатане)»[92]92
  Новак М. Дух демократического капитализма. С. 92.


[Закрыть]
.

Подобную историю (превращение чего-то животного, дикого, неотесанного в достижение цивилизации) использовал в своем учении и Фома Аквинский. Несколькими столетиями позднее та же мысль развивается до конца Бернардом Мандевилем в маленькой поэме (как он сам называл это произведение) «Возроптавший улей, или Мошенники, ставшие честными». Экономические и политические аспекты этой идеи – во многом несправедливо – приписываются Адаму Смиту. Прославившая его позднее мысль говорит об общественной пользе, происходящей из эгоизма мясника, стремящегося к получению прибыли и удовлетворению собственных интересов[93]93
  См.: Смит А. Исследование о природе и причинах богатства народов. I, II.


[Закрыть]
. Однако отношение самого Смита к такому пониманию было гораздо сложнее и критичнее, чем то, чему сегодня обычно учат и во что верят. И до этого мы позднее доберемся.

В этом месте я не могу удержаться от одного маленького замечания. В истории о Прокопии волшебной силой запрячь и преобразовать зло, заставить его служить общему благу обладал святой[94]94
  За данное замечание приношу благодарность чешскому экономисту Любомиру Млчохову, который к тому же часто отмечал, что для того, чтобы человек был в состоянии запрячь черта, он по меньшей мере должен быть святым.


[Закрыть]
. Сегодня такое свойство приписывается невидимой руке рынка. В истории о Гильгамеше лишь блудница смогла обратить негативную силу в нечто полезное[95]95
  В вавилонской культуре жрицы были еще и храмовыми «проститутками», символизирующими культ плодовитости. «Какое положение занимала Шамхат в Уруке, в эпосе не упомянуто, поскольку не имеет прямого отношения к рассказу, но необходимо отметить, что Урук, город, посвященный Иштар, богине физической любви, славился количеством и красотой своих проституток. Многие из них были еще и жрицами в храме, посвященном богиням Ниссун и Иштар» (George А. R. The Babylonian Gilgamesh Epic. Р. 148). «Блудница, посланная Гильгамешем, была скорее жрица или куртизанка, чем просто проститутка… Кроме удовольствия от занятий любовью она должна была предложить дикарю человеческую мудрость и убедить его в выгодах цивилизованной жизни» (Balab?n М., Tydlit?tov? V. Gilgame?: Mytick? drama o hled?n? v??n?ho ?ivota. Р. 139).


[Закрыть]
. Похоже, что невидимая рука рынка получила в приданое прекрасное историческое наследство – необходимость колебаться между этими двумя крайностями: святым и распутницей.

В поисках bliss point[96]96
  Bliss point – дословно «точка блаженства» (англ.). Это своего рода потребительская нирвана, или точка, в которой выгода не только оптимизирована в рамках данных возможностей, но и достигает своего идеального состояния, игнорируя, таким образом, все (в том числе бюджетные) ограничения. Термин bliss point (или saturation point) используется в экономике для обозначения чего-то идеального, желаемой ценности потребленного, позволяющей данному индивидууму достичь состояния блаженства, при котором даже добавлением отдельных благ общую полученную им пользу уже невозможно никоим образом увеличить. В экономике функцию полезности часто изображают как трехмерный холм, а bliss point – как его вершину.


[Закрыть]

Гильгамешу было предопределено божественным происхождением сделать нечто великое. Через весь эпос красной нитью проходит его стремление найти бессмертие[97]97
  Бессмертие в любой форме имело для жителей Вавилона особое значение: после смерти их не ждал рай, и, следовательно, смерть воспринималась как переход в состояние, которое можно определить как нечто среднее между неприятным и омерзительным.


[Закрыть]
. Эта древнейшая цель par excellence[98]98
  По преимуществу, главным образом (фр.).


[Закрыть]
, стремиться к которой осмеливались лишь герои[99]99
  Мечта о бессмертии, так же как многие другие древние желания, дожила до наших дней, но предстает перед нами в более популярной форме: культ вечно прекрасного и молодого тела создал императив заботы о своем здоровье и как можно более долгой жизни, абстрагируясь от ее качества. Такой долгой жизни, однако, не достичь с помощью богатства или нравственного поведения или совершая героические поступки, но вполне возможно к ней приблизиться, если, например, употреблять в пищу что-либо, соответствующее определенным (постоянно меняющимся) критериям, и избегать неправильных моделей потребления. Это современное движение принимает форму «возврата к природе», по крайней мере в отношении рациона питания. А диеты, в основе которых лежат экзотические травы и смеси, содержащие чудодейственный эликсир молодости, вызывают, как и всегда, только улыбку.


[Закрыть]
, в эпосе принимает несколько различных форм. Изначально Гильгамеш хочет обессмертить свое имя сравнительно тривиальным способом – возвести стену вокруг своего города Урука. На втором этапе, после того как Гильгамеш обрел друга Энкиду, он оставляет стену и отправляется куда-то за пределы города, где сможет максимально проявить свои мужество и героизм. «На своем… пути за бессмертием преодолел Гильгамеш самые необыкновенные трудности и совершил сверхчеловеческие поступки»[100]100
  Heidel A. The Gilgamesh Epic and Old Testament Parallels. Р. 11.


[Закрыть]
. В этом случае он не пытается нажить имущество или извлечь выгоду, а просто хочет остаться в памяти человечества как вершитель героических деяний: он стремится войти в историю. Функция потребительской полезности заменяется количеством приключений или масштабом славы. Такое понятие бессмертия очень тесно связано с возникновением письменности (хронику событий необходимо записать для последующих поколений, в то время как стена останется стеной и без всякой записи), а Гильгамеш был первым из тех, кто позаботился, чтобы его попытка достичь бессмертия сохранилась «навеки» в форме письменного источника, – в любом случае, он был первым, кому это удалось. «Прославленность имени представляет собой новое понимание бессмертия, связанное с письмом и культом слова: имя, а особенно имя записанное, переживет тело»[101]101
  Heffernanov? J. Gilgame?. Р. 8.


[Закрыть]
.

До классической экономической максимизации полезности, примеры которой также представлены в эпосе, мы доберемся позднее. Финал долгого пути Гильгамеша не был таким успешным, как герой себе представлял. Умирает Энкиду, его верный спутник, и впервые звучит фраза, которая символизирует тщетность его усилий и эхом отзывается во всей оставшейся части эпоса:

 
Гильгамеш, куда ты стремишься?
Жизни, что ищешь, не найдешь ты![102]102
  Эпос о Гильгамеше. Табл. VIII.X, 7–8. С. 200.


[Закрыть]

 

После такого разочарования герой приходит на берег моря, где живет нимфа Сидури[103]103
  В русском переводе: «Сидури – хозяйка богов, что живет на обрыве у моря, живет она и брагой их угощает», в чешском переводе она шинкарка, содержательница кабака. – Примеч. пер.


[Закрыть]
. В качестве лекарства от печали она предлагает Гильгамешу сад блаженства, некую гедонистическую крепость carpe diem[104]104
  Наслаждайся моментом, будь счастлив в эту секунду (лат.).


[Закрыть]
, где человек смиряется с тем, что он смертен, и в своей конечной жизни максимизирует земные радости.

 
Хозяйка ему вещает, Гильгамешу:
«Гильгамеш! Куда ты стремишься?
Жизни, что ищешь, не найдешь ты!
Боги, когда создавали человека, —
Смерть они определили человеку,
Жизнь в своих руках удержали.
Ты же, Гильгамеш, насыщай желудок,
Днем и ночью да будешь ты весел,
Праздник справляй ежедневно,
Днем и ночью играй и пляши ты!
Светлы да будут твои одежды,
Волосы чисты, водой омывайся,
Гляди, как дитя твою руку держит,
Своими объятьями радуй подругу —
Только в этом дело человека!»[105]105
  Эпос о Гильгамеше. Табл. X.III, 1–14. С. 206.


[Закрыть]

 

И как Гильгамеш отвечает на такое предложение, на такую современную максиму (или даже, словами французского психоаналитика Жака Лакана, на такой императив) экономики (MaxU, то есть постоянную максимизацию полезности)? К большому удивлению, он отказывается («Гильгамеш ей вещает, хозяйке: “Теперь, хозяйка, – где путь к Утнапишти?”»[106]106
  Там же. Табл. X.II, 15. С. 206.


[Закрыть]
), а в предложении максимизировать свои телесные, мирские удовольствия видит только препятствие на пути к единственному человеку, пережившему Великий потоп, у которого он надеется найти лекарство от смерти. Герой отказывается от гедонизма в контексте максимизации земных благ и бросается за тем, что увеличит срок его жизни. Таким образом, в эпосе в мгновение ока поставлена с ног на голову функция максимизации полезности, каковую сегодня без устали приписывает человеку в качестве неотъемлемой части его естественного состояния экономический мейнстрим[107]107
  Данная часть эпоса на протяжении столетий претерпела значительные изменения. В старой вавилонской версии десятая таблица была последней: история заканчивалась тем, что Гильгамеш после разговора с морской нимфой решил больше не гоняться за бессмертием и согласился с ролью смертного короля. В первоначальной версии Сидури оказала на Гильгамеша такое же влияние, как Шамхат на Энкиду: очеловечила его и вернула в коллектив, которому он в дальнейшем мог быть полезен. Только в позднее добавленной одиннадцатой таблице с историей о встрече Гильгамеша с Утнапишти Сидури становится соблазнительницей, предлагающей разнообразные наслаждения, от которых Гильгамеш отказывается.


[Закрыть]
.

После того как Гильгамеш нашел Утнапишти, он добывает со дна моря желанное растение, которое может дать ему вечную молодость. Но в итоге герой засыпает и лишается растения: «Неизмеримо долгая и запутанная дорога на край света заканчивается тем, что уставший от великих подвигов Гильгамеш не может победить самого легкого: он побежден сном, братом смерти, подкрадывающимся измождением, которое, как и усталость и старение, сопровождает человеческую жизнь»[108]108
  Паточка Я. Еретические эссе о философии истории. С. 37.


[Закрыть]
.

 
Змея цветочный учуяла запах,
Из норы поднялась, цветок утащила,
Назад возвращаясь, сбросила кожу[109]109
  Эпос о Гильгамеше. Табл. XI, 287–289. С. 219.


[Закрыть]
.
 

Итак, в одиннадцатой, последней таблице Гильгамеш теряет то, что искал и нашел. Как Сизиф, он упустил свою цель прямо перед вершиной и до своей воображаемой bliss point так и не добрался. И, несмотря на это, Гильгамеш становится бессмертным: его имя не забыто до сегодняшнего дня. Даже если в исторической эволюции тех событий случайность и сыграла какую-либо роль, ясно, что сегодня Гильгамеша мы помним благодаря истории его героической дружбы с Энкиду, а не благодаря стене, уже давно потерявшей все свое величие.

Заключение. Колыбель экономических вопросов

В данной главе мы впервые попробовали поразмышлять над самым старым сохранившимся текстом в истории нашей цивилизации с точки зрения экономики. Сделали мы это в надежде узнать с помощью древнего эпоса что-то новое о себе, об обществе, за четыре тысячи лет превратившемся в очень сложный и запутанный организм. Ориентироваться в сегодняшнем социуме, естественно, гораздо сложнее, поэтому соблазнительно понаблюдать за основными чертами общественного развития того времени, когда картина была более отчетлива, – эпохи, когда наша цивилизация только родилась и была еще наполовину нагой. Иными словами, постарались добраться до краеугольного камня нашей письменной культуры, под которым уже ничего нет.

Было ли полезным наше изучение эпоса? Узнали ли мы что-нибудь новое о самих себе в экономическом смысле? Что из эпоса актуально в наше время? Отыскали ли мы в Гильгамеше какие-нибудь архетипы, которые есть в нас самих и сегодня?

В этой главе я пытался показать, что и мифическое отношение к миру имеет свою «правду». Сегодня эти истины мы принимаем с определенными поправками и снисходительно даем их в кавычках, но надо иметь в виду, что следующее поколение непокорно «закавычит» и нашу сегодняшнюю правду. В прежние времена люди на вопрос отвечали историей, рассказом. В конце концов, греческое слово «миф» означает «повествование». «Мифом является любое повествование, предвосхищаемое неким “почему”»[110]110
  Kratochv?l Z. M?tus, filosofie, v?da, I а II. Р. 17.


[Закрыть]
. К тому, до какой степени мифическое повествование отличается от математического или научного, мы в этой книге скоро вернемся.

Первым результатом изучения «Эпоса о Гильгамеше» можно считать вывод, что в нем затрагиваются существующие и по сей день экономические вопросы. Самые первые письменные размышления людей того времени, к удивлению, не так уж далеки от современных. Иными словами, эпос нам понятен. Иногда даже слишком – что касается, например, стремления сделать из людей роботов. Или идея, что человеческое в нас является лишь препятствием в работе (над стеной!)[111]111
  О чем лишний раз напоминает песня «Another Brick in the Wall» («Еще один кирпич в стене») группы Pink Floyd. Как можно видеть, тематика стены живет и сегодня своей жизнью.


[Закрыть]
, – она по-прежнему распространена. Современный экономический мейнстрим часто использует подобные соображения и старается пренебречь всем личностным, вынести его за рамки модели и дискурса. Идея, что гуманизм мешает эффективности, стара настолько же, насколько стар сам вид homo sapiens; как мы показали, подданные без эмоций есть идеал многих тиранов. Мы также стали свидетелями самого начала окультуривания людей – великой драмы, заключающейся в освобождении и последующем отходе от естественного состояния. Гильгамеш строит стену, отделяющую город от дикой природы и создающую пространство для зарождения первоначальной человеческой культуры. Отголоском возвращается к нам и высказанная эпосом мысль, что «даже далеко простершиеся деяния цивилизации не удовлетворили человеческие желания»[112]112
  Kratochv?l Z. M?tus, filosofie, v?da, I a II. Р. 12.


[Закрыть]
. Примем все это как память о нашей неугомонности, ненасытности, наследственном недовольстве и связанной с этим изменчивости. Возможно, в нас есть именно эти качества, возможно, они и сегодня, даже по прошествии четырех тысяч лет, по-прежнему нам присущи, и мы, как и прежде, тщеславны. Возможно, эти чувства в нас еще острее и сильнее, чем были у Гильгамеша или самого автора эпоса.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5