скачать книгу бесплатно
Когда он в детстве показывал пальцем на конфету или машинку, или в подростковом возрасте на джинсы на картинке – справедливости ради стоит сказать, что делал он это нечасто, то тут же всё это получал. И отказываться от привычного уровня жизни не собирался. Обеспечивал таковой в основном его отец Виктор Павлович – главный редактор крупной газеты, ещё недавно бывшей рупором партии. По мере сил этому способствовала и его жена – доцент биофака цитадели знаний на Ленинских горах[38 - В 1999 году переименованы в Воробьевы горы], в недавнем прошлом также член понятно чего, Дарья Васильевна.
Парень, который по советским меркам был поздним ребёнком – отцу тридцать пять, матери тридцать один на момент его рождения, любил своих родителей, но считал, что их взгляды на жизнь и мироустройство устарели. Поэтому, в меру своей чрезвычайно воспитанной фантазии протестовал – носил юбку и отращивал волосы. А вообще, протест в любом виде был категорически необходим ему как представителю творческого класса. Как-никак парень учился музыкальной композиции. Впрочем, в качестве ориентира использовал вовсе не Моцарта, а икону гораздо более близкого прошлого – Фредди Меркьюри.
В размышлениях о высоком парень преодолел Тверскую и уже шагал по Леонтьевскому переулку в сторону Большой Никитской. Оставались Ножовый и Малый Ржевский переулки – и за угол на Поварскую. Первые полгода с начала его учебы путь в детище сестёр Гнесиных после Тверской проходил там же, но назывался по-другому: через улицы Станиславского, Герцена и Палиашвили, и завершался на улице Воровского. За три года после переименования он так и не решил, какой ряд названий нравится ему больше. Один был привычен, другой – хорошо незабытое старое – свидетельствовал о новой эпохе.
На углу Никитской и Ножового студент третьего курса разжился культовым лакомством времени – «французской» горячей собакой с большой порцией горчицы. Голод – не тётка, а есть заботливо сваренный матерью борщ – кстати, где она добывала то, из чего варила этот самый борщ? – видимо, там же, где и джинсы – не позволял всё тот же протест. Хотя, где борщ, а где протест, и как одно связано с другим, он и сам себе объяснить не мог. Нет, он, мальчик из интеллигентной семьи, конечно, догадывался, что борщом не брезговали не только коммунисты, но и императоры. И вообще, еда – слава богу, что у них она была регулярно даже в эту голодную эпоху – не имеет политического привкуса, но… материн борщ… Он уже взрослый человек – двадцать стукнуло, и вправе сам решать, есть ли ему борщ или травиться сосиской из неизвестно чего предположительно в тесте.
Подножное лакомство было доедено незадолго до места, где через восемь лет появится памятник великой музыкальной педагогине. Возле альма-матер кучковались студенты. Эстрадники, джазовики, струнники, будущие таперы и прочие дирижеры-теоретики, а все вместе – потенциальные работники торговли на Черкизоне или в Лужниках – кого ещё могло готовить сие учебное заведение в середине девяностых? – демонстративно курили.
Оперники и духовики шухерились, опасаясь попасться на глаза какому-нибудь строгому профессору, но тоже покуривали. Первокурсников традиционно пугали профессором Гавриловым. Поговаривали, что этот сухонький и сморщенный восьмидесятилетний благодетель всех подзаборных кошек в округе, пускал в ход свою трость, увидев сигарету не то, что во рту, а просто в руках у студента-вокалиста, и очень расстраивался. А расстройство старого профессора лечилось единственным способом – мгновенным отчислением и отлучением святотатца от богемно-творческой жизни.
Вот и наш студент, озираясь, скинул сигарету, которая была совершенно обязательна для продления гастрономического наслаждения от «горячей собаки» – этот вкус молодости будет вспоминаться и через много лет, и с успехом затмевать настоящие деликатесы навроде икры или фуа-гра – и тут же был дернут за рукав. Сердце упало в пятки, и только через пять секунд парень вспомнил, что он будущий композитор, а не вокалист, а значит, гнев Гаврилова ему не страшен. Впрочем, разворачивался он очень медленно, дабы успеть привести в порядок лицо, чтобы на нем не отсвечивало, насколько сильно он перебздел.
– Женёк, ты совсем оглох? Зазнался, Моцарт-в-перспективе? – за рукав его дёргал такой же студент, но на четыре года старше. Его друг, кстати. И этот друг, видимо, совсем страх потерял, потому как раз был вокалистом по классу оперы и при этом беззастенчиво курил.
Женька снял, наконец, профессиональные соньки, привезённые отцом из командировки в столицу «оф Грейт Британ» накануне краха нерушимого союза. За десятилетний стаж «уши» нисколько не потеряли во внешнем виде и до сих пор были предметом зависти раньше одноклассников, а теперь и сокурсников.
– Борька, здорово! Ты зачем голос никотином портишь? Гаврилов всегда появляется незаметно…
– Да ладно, никуда Гаврилыч не денется, поорёт – перестанет, а меня со дня на день в Большой позовут.
– Ну да, а что не в Ла Скала? – Борис Кенаренко по кличке Кенар, который до Гнесинки успел отдать долг родине на границе с Китаем и пару лет поучиться в Новосибирском университете на физмате, справедливо считался главной звездой потока. Но даже это, по мнению преподавательского состава, не освобождало его от соблюдения дисциплины, выполнения заданий и каторжной работы над огранкой своего дарования. И будь Кенар чуть более ленив и чуть менее талантлив, быть бы ему давно отчисленным.
– Звали, отказал. На занятия ездить не удобно. Кстати, о занятиях. У нас сегодня опять сольфеджио объединили…
– Казимирыч снова болеет?
– Как обычно…
Профессор музыкальной теории с армянской фамилией, польским именем и посконным русским отчеством Казимир Иванович Мирзоян, двухметровый шкафоподобный крепкий старик семидесяти двух лет от роду стабильно «болел» две недели каждого месяца – вечный борец с коммунизмом уже пять лет праздновал развал «голимого совка» и всё никак не мог удовлетвориться.
Почему руководство культурно-педагогической цитадели уже сорок три года держало на балансе запойного антисоветчика еврейско-польско-армянских кровей, было загадкой для стороннего человека. Внутри же все: от ректора до последнего ассистента с кафедры общеобразовательных дисциплин, знали простую, как апельсин, истину. Мирзоян был глыбой, гуру музыки, а главное, как он ни склонял во все места коммунистов и их строй, и сколько высокоградусной жидкости ни колыхалось при этом в его лужёном желудке, его обожали все поголовно студенты. Нет, он не ставил оценки «автоматом» за красивые «глаза» или другие части тела. Наоборот, в ректорате постоянно бесились из-за дикого количества пересдач у профессора. Но… Казимирыч был единственным из популяции преподавателей сольфеджио, чьи домашние задания неукоснительно выполнялись. Правда что, Мирзоян не сильно утруждал себя их проверкой – за него это делали негры–аспиранты. По посещаемости лекции Казимирыча могли соперничать с концертами The Beatles в эру их успеха.
На его лекции ходили даже те, кто в его группах не учился и те, кто не учился вовсе: лаборанты, технички, вахтеры. В его исполнении жизнь семи самых обычных нот зажигалась удивительными красками и обрастала неожиданными подробностями. Ноты вели свою собственную жизнь, организовывали союзы в виде арпеджио, сливались в любви в легато, дружили аккордами и воевали друг против друга в колких стаккато и отрывистых синкопах, устраивали полифонии и диссонансы. А кто не слышал историю борьбы кланов Dur и Moll[39 - В теории музыки лады гармонической тональности мажор (dur) и минор (moll)], тот вообще много потерял в этой жизни. Монтекки и Капулетти[40 - Фамилии кланов из трагедии У. Шекспира «Ромео и Джульетта»] вместе с их родителем нервно курят в сторонке.
Градус интересности тайной жизни нот возрастал пропорционально объему градусов в профессоре. Но, когда количество градусов в Казимирыче превышало максимально допустимый объем, лекция прекращалась автоматически и, в среднем, на две недели. Профессор уходил в запой, в переводе на язык руководства института – болел. И тогда группу, в которой вёл сольфеджио Казимирыч, объединяли с теми, кто в этот момент и в ту же пару проходил то же самое у других преподавателей.
Уже третий год Мирзоян дарил радость встречи с музыкой будущим композиторам. А в этом семестре параллельным курсом и графиком с ними шли оперные вокалисты, у которых сольфеджио вел недавний доктор искусствоведения Юрий Александрович Петраков. Его-то как раз студенты сильно не любили. Ну и он отвечал им взаимностью, помноженной на неограниченную преподавательскую власть, что означало деспотизм, тиранию и самодурство в кубе. Например, сегодня это означало неожиданный музыкальный диктант, потому как у великого Петракова зачесалась одна из двух пяток. Точнее, новоявленный доктор артнаук планировал унизить Мирзояна, наставив неудов его ученикам.
В представлении Петрачеллы, как за глаза звали его и коллеги, и студенты, диктант можно было писать, только если ты заранее знаешь о нём и подготовился. По мысли этого представителя советского музыкального образования в худшем его проявлении, музыкальный диктант без подготовки неминуемо вёл к провалу и закономерной двойке. Ну-ну… на эти даже не грабли, а вилы Петрачелла наступал уже не впервые, но так ничего и не понял…
Диктант за доктора играла ассистентка, которой он обзавёлся в честь получения учёной степени. А как жеж! Не царское это дело доктору наук играть диктант. Он же ходил между столами и подглядывал, кто из студентов что пишет.
– Ой, за что? – взвизгнул Женька. Петрачелла некстати сунул нос в его нотный лист и, увидев написанное, а точнее нарисованное там, съездил студенту Вавилову по шее свернутыми в трубку нотами. Чувствительно съездил. – Больно же, Юрий Алексаныч…
Никакого пива.
Композитор
– Какой ещё Йури Алекс Аниыч? Всё в порядке, вы у себя дома, в своем любимом хлеву. Вы, сударь, изволили выпить свой пивной рассол и отключились прямо возле белого железного шкафа. Нет, я, конечно, знаю, что это чудо техники называется холодильник и было придумано около ста лет назад для длительного хранения еды. Это мы в своём диком восемнадцатом веке жрали всякую траченную гадость. Правда музыку писали лучше, чем в ваше время. Я тут, пока вы спали, воспользовался вашим говорящим ящиком и поинтересовался современными ариями, и до сих пор пребываю под впечатлением – к двадцать первому веку человечество в плане музыки фундаментально деградировало. Два аккорда и один постоянно повторяющийся несложный мотив – и этот стон у вас песней зовётся! Стыдно! Ну что вы на меня так смотрите, герр? Да, я Моцарт, я вам не приснился и у вас нет белой горячки…
Весь этот длинный спич посланник пятой миссии Вольфганг Амадей Моцарт уже пять минут нудным голосом втолковывал проснувшемуся Вавилову. Он вернулся с совещания на крыше в Лианозово в два часа пополуночи и терпеливо ждал, когда его пациент проснется. Сейчас часы показывали пять пополудни. И вот свершилось. Мужик, с криком «больно» и словами, похожими на… да ни на что не похожими, проснулся. «Надо будет расспросить, что ему снилось. После», – подумал Амадей. А вслух сказал:
– Как вам не стыдно? Я же отправлял вас в ванную, привести себя в человеческий облик, а вы напились рассола, залили его пивом и отрубились в помойной яме, которая в вашей вселенной именуется кухней.
– Ааа…
– Да ещё и меня пытались закрыть. Только напрасно всё это – стены для меня не преграда…
– Эээ…
– Чёрт побери, – разозлился Амадей, – да придите вы уже в себя и смиритесь с моим временным присутствием в вашей жизни!
– Мужик, ладно… мне не важно, кто ты… сиди здесь, если хочешь – красть у меня нечего. Только будь человеком, сгоняй за пивом… – простонал Вавилов.
– Ну уж нет. С этой минуты вы в завязке. Мне поручено вернуть вас к нормальной жизни, и я это сделаю. У меня ещё не было ни одного провала. Так что никакого пива и других спиртосодержащих напитков тоже. Кофе, чай, молоко, сок… это можно, да…
Амадеус, конечно, лукавил. Первым его подопечным в тысяча восемьсот шестнадцатом году стал коллега по композиторскому цеху Франц Шуберт. Тот пребывал в жизненном кризисе, ибо не особо нужен был своим современникам в качестве композитора. Натура требовала оваций и праздника, а жизнь заставляла трудиться школьным учителем. Поэтому, когда к Францу пришла слава, он не шибко в неё поверил и продолжил свою разгульную жизнь – привычка жаловаться на неудачи и жалеть себя всегда разрушительна для психики.
Впрочем, за время недолгого пребывания Амадея в жизни композитора-учителя Шубертом было произведено на свет такое высококлассное, но незавершённое музыкальное наследие, что многим просто композиторам, без приставки, было чему позавидовать. Моцарт, видя продуктивность подопечного, по неопытности решил, что с творчеством проблем нет и Шуберту нужен просто друг и собутыльник.
Тут Бог, выбирая посланника, который поможет неоценённому композитору улучшить состояние здоровья и стать счастливым, обсчитался дважды, ибо автор «Волшебной флейты», во-первых, сам был не дурак выпить, а, во-вторых, не терпел мужеложцев. Миссия была провалена в тот момент, когда Шуберт сначала напраздновался со своим новым другом, а потом стал к нему недвусмысленно приставать. Дело закончилось дракой. Амадеус был отозван, обруган и отправлен на переподготовку, а Шуберт, битый канделябром, пустился во все тяжкие по злачным местам Вены конца первой четверти девятнадцатого века. Он долго не мог оправиться от потери такого друга – никто не понимал его музыкальных устремлений также полно и точно, а друг будто растворился в воздухе. Другой же новый друг через некоторое время заразил его сифилисом, а там и брюшной тиф подоспел.
За этими воспоминаниями Моцарт отвлекся от настоящего, а настоящее сидело на кровати и боролось сразу с нескольким желаниями: ущипнуть непонятного клоуна, чтобы убедиться либо в том, что он действительно есть, либо в том, что клоуна нет, а у него – настоящего – глюки или доползти на кухню и раздобыть что-либо съедобное – есть хотелось неимоверно. Но что-то подсказывало несчастному Вавилову, что, чтобы в холодильнике завелось нечто съедобное, ему надо дотащить себя до ванной, умыть морду лица и пройтись до магазина. А с этим что делать? Оставить этого странного персонажа здесь или тащить с собой? В квартире, конечно, красть нечего, кроме рояля, но вдруг он его обратно не пустит? Не, лучше взять с собой. Тем более, что Женькин незваный гость где-то переоделся в штаны-джинсы и толстовку, и стал похож на обычного человека. Впрочем, Вавилов в последние несколько лет редко бывал трезвым и не был уверен в том, что знает, как выглядят сейчас обычные люди. В общем, приняв волевое решение, Вавилов поплёлся в ванную. Взглянув в зеркало, отшатнулся – в кастинге на роль зомби он был бы вне конкуренции. Даже без грима.
– Ты пьяное чудовище, Вавилов. Во что ты превратился? Тебе всего… – тут Евгений подвис. – А сколько мне? Так…так… мне только что снилось про третий курс. Это было в… а, Ельцина ещё выбирали… Значит, девяносто шестой. То есть сейчас мне, наверное… сорок три? Надо найти паспорт. Вот!
Вавилов умылся, кое-как расчесал буйные тёмно-коричневые, почти чёрные заросли на голове, над которыми образ жизни хозяина оказался не властен, подумал, что надо бы побриться, но посмотрел на трясущиеся руки и решил отложить это до лучших времён. Почти не шатаясь, он вернулся в комнату, попытался найти относительно чистые джинсы – получилось плохо: таковых не было. Мельком подумал, что хорошо бы убраться, но отогнал от себя эту неконструктивную мысль. Магазин – пиво – еда!
– Герр, у вас вроде не должно быть проблем со слухом? Я же сказал, никакого пива. А насчет уборки – отличная идея. Давно пора, – врезался в думы Вавилова голос странного гостя.
– Я что, вслух это сказал? – дернулся Вавилов.
– Нет, просто я знаю всё, о чем вы думаете. И о чем собираетесь подумать тоже. Чем думать о пиве, лучше пса своего выгуляйте уже, пока он не сделал лужу здесь. – Кавалер уже час как подпрыгивал у двери, но гадить в квартире ему не позволяло чувство собачьего достоинства. Хотя бы у одного из двух обитателей квартиры должно было оставаться достоинство? – Впрочем, этому помещению уже ничего не страшно…
Вавилов, подгоняемый Кавалером, уполз на улицу. Амадеус же поскрёб грязь на окне и крепко задумался. Чем бы зацепить это странное существо, похожее на человека, чтобы вернуть ему интерес к жизни? Надо покопаться в его прошлом. И узнать, что же всё-таки ему приснилось.
– Мда, не мне читать ему проповеди. Сам таким был… О! – подпрыгнул композитор. Долго сидеть на месте у него не получалось. – Надо позвать коллег на помощь. Вдвоём мы с этой помойкой не справимся.
Жена, муж и друг в квартире напротив.
Журналист, певец
– Дорогой, что ты искал в шкафу? – недовольно спросила Ольга – тощая мадам в диапазоне от тридцати пяти лет до бесконечности. Ну, насчет тридцати пяти это по её личному мнению. На самом деле – уже год как баба-ягодка. На лице тканевая маска, на руках тоже маска, смываемая. Последние шесть лет мадам Масловскую больше всего в жизни интересовал уход за собой. Второе место в её парадигме интересов занимал сыночка Гриша двенадцати лет. На третьем месте была зарплата мужа и возможности, которые давала его публичная профессия. Четвертое место принадлежало двум взрослым детям: Лизке и Игорю. Лизка нынче была начинающей актрисой и женой известного банкира, который был всего-то на десять лет старше нынешнего мужа мадам Масловской, и крутилась среди избранных, связи с которыми могли принести пользу. Игорь имел шансы стать оперным певцом, а, значит, по мнению матери, приобщиться к любимому ей миру денег и славы. Сам муж – известный официально провластный журналист Сергей Масловский – мог претендовать только на пятое место. Если не найдётся что-нибудь более важное.
В этот отнюдь не судьбоносный момент он возлежал на диване в своей квартире в доме на Ленинградском проспекте, погружённый в созерцание самоё себя. Редкий случай! За последние несколько месяцев он нечасто появлялся в этом жилище и всё больше предпочитал свою парижскую обитель по адресу улица Фремикур, двадцать семь. В принципе, он должен был быть там и сейчас, но в последний момент поленился. После регулярных боёв на ниве политической пропаганды и постоянного насилия самого себя ради заработков Масловскому хотелось тепла, уюта, крепкого кофе, домашних котлет с макаронами, ну или, как нынче модно, с пастой, и салата «Оливье».
А дома ждала Ольга, вся в кремах и масках с ног до головы, зелёный чай без сахара, семена чиа безо всего, безглютеновые макароны, безлактозное молоко и соевое мясо без мяса. «Оливье» исключался в принципе. В нём же страшный яд похлеще цианида под названием майонез. И вообще, «с такими доходами он вполне может избавить любимую женщину от стояния возле плиты», как любила говорить жена. Поэтому, когда он бывал дома, кормились они усилиями разных доставок. А Сергей всё больше переживал за Гришу – на таком корме язва с младых ногтей ему обеспечена. А жена всё чаще раздражала. Она деградировала на глазах семимильными шагами. Ему иногда казалось, что тринадцать лет назад он познакомился не с ней, а с какой-то другой женщиной.
– Как вы тут, освоились? – приятный тенор принадлежал высокому, пока ещё стройному, но с намечающимся пузцом, мужчине. Он привычным движением откинул с лица волосы немужественного цвета спелой пшеницы. С появлением новой стажёрки ведущий новостей стал появляться в комнате редакторов чаще, чем обычно. Это было странно. Не то, что начальник проявляет совершенно конкретный интерес к молоденькой новой сотруднице, а то, что сотрудница была не так уж и молода.
– Спасибо, Сергей, привыкаю. – Ольга кокетливо улыбнулась. Что и говорить, ведущий ей нравился. Особенно в сравнении с мужем. У мужа – композитора хренова – вся жизнь была образцом постоянного непостоянства. Деньги то были, то нет. С творчеством то же самое. Он то переживал муки творчества, последствия которых убирать почему-то приходилось ей, то неделями носился с каким-нибудь мотивом, потом неделями искал того, кто исполнит его новый шедевр, потом ждал от исполнителя, когда он изволит заплатить, после считал сколько авторских он недополучил… и, недосчитавшись многого, снова начинал испытывать творческие муки. Впрочем, почти все его песни становились хитярами, а хотя бы одна всегда была в топе чарта на Русском радио.
В общем, Евгений был талантлив и крутился в музыкальной тусовке. Только это и держало Ольгу, жаждущую незаслуженной славы, в семье. Впрочем, были и другие мотивы. Главным стоп-фактором было то, как их семья образовалась. Ольга никак не могла признаться себе самой в том, что муж женился на ней под давлением обстоятельств и никогда её не любил. Подать на развод – означало признать это, что было недопустимо для её самолюбия. В дополнение к этому, дети. Двое. Девочка и мальчик. Растить их в одиночку Ольга не собиралась. Статус разведёнки с прицепом не рассматривался в принципе. Поэтому всё оставалось, как есть. Но ей категорически не хватало стабильности. В первую очередь финансовой.
Одним творчеством сыт не будешь. Несомненно, здорово, когда на гонорар за одну песню можно рвануть на месяц на Мальдивы или в Канны и ни в чём себе не отказывать. Но после этого неминуемо наступает время, когда детям на завтрак достается только каша на воде, а коммунальные службы грозят отключить последнюю за неуплату. Да и Женькины пьяные закидоны – она убеждала себя, что пьет муж не из-за неё, а по творческим причинам – уже надоели. Так что на фоне мужа почти непьющий симпатичный ведущий смотрелся куда как выигрышно. Тем более, что о политике Ольга имела весьма смутное представление, и продажность, ангажированность и лояльность Масловского были ей до лампочки.
Мимо бежал две тысячи пятый год. Лизке девять, Игорю восемь, ей тридцать два… Ведущий всего на год старше. Надо его совратить с пути истинного и обязательно родить. Тогда точно никуда не денется. Всё это со скоростью кометы прокрутилось в голове Оленьки за пять минут глубокомысленого молчания. Она улыбалась, Сергей думал, как продолжить разговор. Он и не подозревал, что его уже развели, женили заново и даже сделали отцом. А главное, кто бы ему сказал, что так оно и будет, он бы… ну, камень не кинул, но в глаз дал точно…
Масловский в это время думал о том, что стажерка вполне интересная, но немного замученная и хорошо, что он перевел её в вечерний выпуск – надоело приходить на три часа раньше. Что правда, мысль о романе тоже витала в его голове, но без далеко идущих последствий. Сергей был официально женат уже десять лет. Жена была на три года младше и очень активна, а Масловский, увы, не обладал бешеным сексуальным темпераментом. В сочетании с клиническим трудоголизмом это привело к тому, что жена регулярно ему изменяла. А он… нет, он не ответил ей взаимностью. Для этого он был слишком ленив. Просто со временем стал воспринимать её как телевизор. Вроде есть, вроде что-то говорит иногда, но убери – и ничего не изменится.
Так они и существовали, в одной квартире, на одном пространстве, но совершенно отдельно друг от друга. А заняться разводом не было времени. Ну и лень – прародитель шведской семьи. Жена уже, не особо стесняясь, приводила в его квартиру своих любовников, даже когда он был дома. А тут новый персонаж – Ольга. Почему бы нет? Может хоть теперь развод случится?
Ольга между тем старательно закидывала ногу на ногу, демонстрируя стройные щиколотки.
– Оль, может, после выпуска выпьем кофейку в ночном буфете? – предложил Масловский. По нынешним временам это называется нищебродский подкат. Но тогда и для них это было вполне неплохо. Выпуски шли каждые три часа, так что максимум, на что они могли выкроить время, так это на стакан кофе в круглосуточном буфете.
– Думаю, в полночь это будет просто необходимо.
– Кстати, ты же не студентка, но работаешь на начальной должности. Можешь рассказать, почему? – Масловский не участвовал в подборе сотрудников, посему не знал подноготной.
– Конечно, всё просто. У меня муж с нестабильными заработками и двое детей, которые хотят есть, и я сама. И я хочу хотя бы иногда ходить в новых, а не штопаных колготках. Закончила экономический в Питерском университете, но работать нигде не довелось – сначала отдыхала, потом декрет. Лида, помощник режиссёра, моя одноклассница, предложила попробовать поработать редактором новостей. Поэтому я здесь, стажируюсь, надеюсь получить постоянное место.
– А кто у нас муж? Волшебник?[41 - Отсылка к фильму «Обыкновенное чудо», 1979 г., реж. М. Захаров]
– Почти. Композитор. Евгений Вавилов, слышали, наверное. «Твоя любовь», «Цветы волшебные», «Алмазное сердце», ну и прочая романтическая ерунда…
– Вот как. Автор хитов.
– Ну, в общем, наверное, да. Только на качестве жизни это никак не сказывается…
За разговорами они провели время до выпуска и были грубо прерваны выпускающим редактором, а сразу после продолжили. Так-то Ольге надо было работать, но то, что она разговаривала с самим Масловским, давало небольшую индульгенцию. Поэтому они заняли место в углу круглосуточного буфета, в окружении множества не сильно трезвых и вечно голодных журналистов и проболтали следующие три часа, так, что на выпуск бежали, как олимпийские чемпионы.
– И ведь наговориться не могли… – пробормотал Масловский.
– Чего ты там бурчишь, Серёж? Ты в шкафу копался и всё раскидал? – опять недовольно спросила Ольга.
– Нет, Оль, я не спал на твоей кровати, не сидел на твоем стуле и не ел из твоей тарелки[42 - Искаженная цитата из русской народной сказки «Три медведя»]… и шкаф тоже не трогал.
– Это ты о чем? – Ольга непонимающе заморгала. – Ну, кто-то же его трогал? Дверца открыта, всё повыкинуто…
Речь шла о полке шкафа, в которой хранились фотографии. Масловский уже третий час не вставал с дивана и ни в каком шкафу не копался. Шкаф распотрошили посланники.
Войтыла и Довлатов искали какие-нибудь зацепки. Вторую неделю шпионя за Масловским, они так и не поняли ни с чего начать работу, ни над чем, собственно, им надо работать. Вроде бы их подопечному и предъявить было нечего. Масловский не пил, работал, обеспечивал жену и сына, воспитывал его; помогал, когда деньгами, когда советом, когда знакомствами пасынку и падчерице, и даже помогал деньгами бывшей жене, у которой болела мать и нужны были дорогие лекарства. Он и не курил… почти… А то, что был рупором власти и поддерживал на публике генеральную линию партии… Ну так это, может, и неприлично, но не наказуемо[43 - Аллюзия к бургомистру из фильма «Тот самый Мюнхгаузен», реж. М. Захаров, 1980]. Как говорил персонаж одного рязановского фильма, комплекцией в целом похожий на сегодняшнего Сергея Александровича: «Да! Мне нравится наше правление! Мне нравится руководство нашего института! Я против анархии! Я за порядок и дисциплину! Я из большинства!»[44 - Цитата персонажа Карпухина из фильма «Гараж», реж. Э. Рязанов, 1979]. В общем, ничего криминального. Из неприятного наличествовали явный кризис жанра и депрессия, грозившая перейти во внутреннюю эмиграцию.
Вот с целью найти какие-то светлые и приятные моменты в жизни своего пациента посланники и копались в шкафу с историей его жизни. Копались неаккуратно, так что следы их работы и заметила Ольга. Но поскольку в квартире, кроме неё и мужа, больше никого не было, то подозрения легли на мужа.
– Нет, ну зачем я вышла за тебя замуж? Потратила на тебя молодость. Лучше бы я осталась с Вавиловым. Он бы талантливый. И секса хотел чаще, чем ты, – даже сейчас Ольга не могла не соврать – бывший муж исполнял супружеский долг только под угрозой расстрела. – А тебе бы всё лежать на диване, когда не работаешь. Совсем на меня внимания не обращаешь. Скучный ты… – Ольга на одном дыхании воспроизвела не вполне правдивый, но давно отрепетированный текст.
– Оль, ну так возвращайся к своему композитору. Я тебя люблю и не хочу мучить жизнью со мной. Ты должна быть счастлива. Возвращайся. А насчет невнимания… уж если на то пошло, то ты тоже, кроме своих несуществующих морщин и посещения тусовок, мало на что обращаешь внимание. А на меня – так в последнюю очередь… – флегматично заметил Масловский.
– Понятно, хочешь поскандалить. Давай, скажи мне, что я жадная стерва…
– Фиг тебе. Смывай свою маску и закажи, пожалуйста, на ужин что-нибудь с мясом из мяса для разнообразия … а я пойду прогуляюсь в парк ненадолго.
– А я вот возьму – и сама приготовлю! – почти выкрикнула Оля.
– Не надо! – Масловский отмахнулся от предложения жены сразу обеими руками. – Если ты приготовишь сама, у меня случится инфаркт, а моё сердце и так не совсем здорово. Так что лучше закажи…
Журналист нацепил кроссовки, накинул куртку и взял зонт. Он планировал дойти до парка героев бессмысленной войны конца настоящей империи[45 - Мемориально-парковый комплекс героев Первой мировой войны; расположен в районе Сокол САО Москвы]. Он вышел из квартиры, твёрдо прошёл все лестничные марши до первого этажа «Генеральского дома»[46 - Дом № 75 на Ленинградском проспекте в Москве; название получил, потому что в нем предоставляли жилье семьям высокопоставленных военных, среди которых 29 героев Советского Союза], твёрдо вышел на улицу, твёрдо пересек двор, твёрдо вышел к автобусной остановке, посмотрел на церковь, оставшуюся от села Всехсвятского, посмотрел направо – там через автобусную площадь находился парк, и твёрдо пошёл налево, в сторону Ленинградского проспекта.
В гастрономе, на углу своего дома, Масловский разжился двумя бутылками среднепаршивого коньяка – искать на уменьшенной копии рынка что-то более изысканное было глупо, да и не нужно. Сергей планировал не побаловать свои эстетские наклонности, а снять стресс. Выйдя из магазина, Масловский нерешительно замер. Пить в одно горло он не привык. Он вообще пил крайне редко. Нужен был компаньон.
Позвать кого-нибудь из коллег? Нее… ну, нафиг… пить с журналистом – последнее дело. Всё опять сойдет на обсуждение политики: баррель, бюджетники, пенсии, иллюзорная оппозиция, злобный карлик на троне… Тьфу, чума на оба ваши дома[47 - Цитата из трагедии У. Шекспира «Ромео и Джульетта»]… Он вернулся во двор, посмотрел на стол для забивания козла возле гаражей. Можно было присоединиться к компании дворовых философов… но как-то не сезон. Конец октября, холодно, мокро, грязно… ну, нафиг. Сергей не собирался беседовать о политике, он просто хотел поговорить с кем-нибудь за жизнь. С кем-нибудь понимающим.
Идея пришла во время осмотра окон. В одном из них, в соседней с его собственной квартире, горел свет. Вот туда он и направился, позвякивая стеклотарой в пакете. Поднялся, позвонил в дверь напротив своей и, задрав голову куда-то к потолку, напел.
– Libiamo, libiamo ne’lieti calici che la bellezza infiora… – Масловский увлеченно выводил пассаж и не заметил, как дверь открылась. В проёме стоял смутно знакомый патлатый мужик лет шестидесяти на вид.
– Хмм… здрасьте, а вы кто? – удивлённо спросил Масловскиий.
– Добро пожаловать. Я Лю… Леонид. Что вам быть угодно? – степенно произнес Бетховен.
– Лень, кто там? Опять журналюги? Гони их в шею… – внутри квартиры раздался голос Кенара, а через несколько секунд возник и он сам.
– О, Серёга, привет, заходи, – радостно прокричал Кенаренко.
– Борь, я, наверное, не вовремя. Это кто? – почему-то шёпотом спросил Масловский.
– Да ладно, расслабься. Это мой новый секретарь-директор Леонид. Я тоже первые пару дней шарахался, а потом привык. Он наш человек. Музыкант в смысле. Он вместо Милки. Она удрала, а его мне подсунула вместо себя. Я сначала и не понял ничего. А сейчас нормально уже.
– Слушай, я пойду. Я думал посидеть, за жизнь поговорить. А ты не один…
– Ничего, он нам не помешает. Мне иногда кажется, что он вчера только выполз из вечной мерзлоты. Дикий в общем. Но дело знает. – Кенар и Масловский зашли на кухню. Бетховен чопорно сидел на краешке стула.
– Лёнь, третьим будешь? – пока Бетховен соображал, что от него требуется, Кенар уже шерстил по кухонным шкафам на предмет стаканов.
Стаканы возникли на столе, карамельного цвета жидкость была разлита, и первый глоток не обжёг, но согрел горло. На удивление, коньяк из гастронома оказался даже приятным на вкус.
Застольная.
Певец, журналист
Оперный певец Борис Кенаренко был любим и популярен и на Родине, и за её пределами. Он не имел недостатка в финансах и многих других возможностях, однако никак не мог вписаться в российский шоу-бизнес. Причин было сразу две: Кенар за свои сорок семь так и не поймал звезду и был абсолютно неприхотлив по жизни.
На гастролях весь райдер оперной знаменитости состоял из нескольких литров самой обычной воды – главное, чтоб хлоркой не воняла, ортопедического матраса, бутылки просто нормального, а не элитного коньяка и отсутствия в номере крыс и тараканов. Ему было абсолютно плевать на количество звезд отеля, наличие или отсутствие в номере роз и омаров, и прочие признаки, характерные для особей, которых принято называть «звёздами».
Для жизни вне гастролей он мог бы приобрести себе жилье в любом очаровательном городке старушки-Европы, на теплом острове или в самых что ни на есть Соединенных штатах оф Америка, но… был сентиментален и любил Москву, поэтому купил четырёхкомнатные апартаменты в генеральском доме на Ленинградском проспекте семь лет назад в начале декабря… Ни фига не элитарный выбор. Просто так захотелось. В день, когда ему привезли очередную порцию мебели для нового жилья, он познакомился с Масловским.