Тимофей Сергейцев.

Мировой кризис. Восток и запад в новом веке



скачать книгу бесплатно

С другой стороны, именно Россия сейчас находится в той точке цикла исторического развития, где необходимо, лишив научное знание об обществе его самоучрежденной позиции высшей власти, использовать его тем не менее в комплексе с социальным знанием, основанным на культуре, традиции и истории. И сделать это нужно практически. Тут лежат все наши действительные преимущества перед государством-проектом США в нашем неизбежном историческом состязании.

СССР не стал развивать свое научное основание власти, заменив его светской религией, что привело СССР к краху. Но и США идут тем же путем. Знаниевая база власти – принципиально непубличная в США, в отличие от СССР, – так же вытесняется структурами религиозного сознания, исповедующего светскую веру в демократию. Диктатура социально-гуманитарной науки неизбежно прерывается проблематизацией (фальсификацией по К. Попперу) научного знания, если оно, конечно, все еще действительно научно. На помощь приходит идеология (по тому же К. Попперу), представления, опровергнуть которые невозможно.

Положить знание в основание власти – и тем самым нормировать власть мышлением – потребовал уже Платон. В этом, собственно, и заключалась идея и социальный проект, – который мы, вслед за Платоном, называем «государством», – реализованный в ходе европейской истории и вошедший в фазу кризиса в Новое время. Но у Платона речь не шла о том специфическом знании, которое сегодня уверенно идентифицируется как научное, основанное на противопоставлении субъекта и объекта. Комплекс знания в основании власти как государства должен включать в себя разнообразный исторический и социокультурный опыт.

Научное знание революционизирует социокультурную ситуацию. Оно позволяет любому и каждому человеку создавать (воспроизводить) деятельность, претендовать на власть. Именно научное знание рождает войну «всех против всех» на социальном микроуровне вместо традиционной войны народов. Гоббс, пытаясь наметить пути реанимации, реставрации и воспроизводства государства в контексте социальной революции, постулировал не социальную структуру (т. е. сословия), как у Платона, а тотальное единство социума-государства, Левиафана. А чтобы показать, как возможно это метафизическое единство в социальной реальности, Гоббсу пришлось потребовать введения государственной религии, которую официально исповедуют и государь, и подданные, невзирая на то, во что они верят и чему поклоняются у себя на кухне. Так впервые родились идеология (она же светская вера – христианство Гоббса как государственная религия в самом Христе уже не нуждалось) и собственно тоталитаризм (в котором незаслуженно обвиняют Платона).

Общество, свободное от государства (а последнее всегда есть самоограничение, проведение собственных границ, даже если, и в особенности если, оно – империя), вооружившееся естественными науками в производстве и вооружениях, организовавшее себя социальным научным знанием (публичным – как в СССР, или тайным – как в США), учредившее собственную светскую религию, считает себя непобедимым субъектом власти.

Именно два общества описанного типа – СССР и США – стали после Второй мировой войны основными полюсами глобального мира, мировой сверхвласти.

Их противостояние уже не имело смысла даже имперской борьбы за перемещение границ и колонии, хотя такая борьба была причиной мировых войн.

Вопрос был поставлен гораздо глубже: кто именно обладает абсолютной научной социальной истиной, которая дает основание и средства для абсолютной власти. Логичным дополнением картины стало наличие у обоих субъектов средств многократного полного уничтожения жизни на планете Земля.

В конечном счете именно мы, русские, отказались от подобной позиции. США сочли это победой в битве Добра и Зла, в которой Злом они считали не себя, естественно, а нас. Нам и сейчас предлагают считать себя онтологическим Злом, неким аналогом дьявола. Впрочем, эта псевдохристианская аллюзия не совсем неадекватна для носителей светской веры в человека, захватившего место Бога.

Между тем мы пока лишь начинаем познавать на себе смертность, бренность существования субъекта как метафизической инстанции, ту самую смертность, которая так занимает постмодернистское созерцание современности. Ужас, терзающий постмодернистское сознание, рождается из забытья, в котором канула любая другая метафизика, кроме субъектной, из полагания невозможности никакой другой веры, кроме субъектной. И США ожидает тот же ужас, что уже переживаем мы и Старая Европа. Когда это произойдет, американское общество окажется перед проблемой, для решения которой ему не будет хватать исторических оснований.

Приход субъекта Нового времени идеологически осмысляется как прогресс, как развитие, как появление нового, того, чего не было. Соответственно, уход субъекта – вопрос вовсе не регресса и упадка, хотя такие последствия обязательно будут – и будут обязательно использованы против целых стран и даже континентов. Смерть субъекта – вопрос о воспроизводстве, вопрос о том, может ли наступившее будущее остаться в настоящем, а не уйти в прошлое.

Англо-саксонская цивилизация, разместившаяся в США, готовится к новым «темным векам», аналогу того, что происходило на Западе (но не в Византии) после падения Рима и до начала собственно Средневековья.

За действительно неуловимым и невидимым субъектом научного мышления, который «дышит, где хочет» и проявляется через кого угодно (вот она, подлинная свобода Нового времени), начинает проступать его самоназначенный наследник – обладатель финансовой системы. Всемогущество умирающего субъекта должно быть превращено во всемогущество финансов, сущности совсем не новой. Так сверхвласть пытается осуществить свое воспроизводство. Знания должны продаваться и быть недоступны тем, кто не в состоянии их купить, а у кого их нет, тот и не разбогатеет. Олигархия, претендовавшая на сверхвласть над государством еще во времена Данте, собирается присвоить и утилизировать активы научного субъекта.

СССР, в отличие от США, реализует не частный знаниевый проект, а предельно публичный и открытый. Каждый в СССР имел нормативный доступ к научным знаниевым основаниям власти. СССР также выступал за радикальный знаниевый интернационализм, знаниевый антирасизм и антифашизм, продвигая научные знания и технологии в страны Азии и Африки. США стратегически последовательно сдерживают продвижение и распространение знаний и технологий.

СССР продвигал практику коллективного действия, опирался во всех своих достижениях на коллективы, вплотную подошел к тому, чтобы практически поставить вопрос о коллективной мыследеятельности, в том числе массовой.

США постулируют в качестве основы социальных процессов успех или неудачу как базовую форму реализации индивида (в коллективной организации дела и то и другое бессмысленно). При этом коллективы все равно приходится создавать, и для этого в США приходится применять весьма затратные процедуры «этического бизнеса», преодолевающие индивидуализм при сохранении общей видимости успеха индивидов.

Индивидуализм социальных процедур и протоколов в США предопределен исторически, способом создания американского народа из беглых европейцев. Ни о какой особой эффективности такого способа организации социума для процессов деятельности не может быть и речи, исключая собственный американский идеологический дискурс. Индивидуализм затратен.

Нельзя забывать и о рабстве, определяя исторические рамки существования проекта США. В США существовало именно рабство, а не феодальное состояние крестьян, рабством не являющееся ни в Старой Европе, ни в дореформенной Российской империи. Черные люди, социально лишенные признаваемых признаков этнической принадлежности к конкретному народу и культуре (чего не было даже в Древнем Риме и Древней Греции, где рабом становился культурно и этнически определенный человек, побежденный в войне), стали неотъемлемым экономическим ресурсом молодого американского общества – и отнюдь не в Средние века. Американское рабство не было естественно-историческим наследием прошлого, оно было искусственно и целенаправленно созданным институтом.

Освобождение черных мало что поменяло – ведь они освободили себя не сами и, следовательно, не на своих исторических условиях. Они и сегодня по-прежнему остаются отделенным, подавленным и подчиненным социумом. Этой проблемы нет у исторического содружества народов России в рамках единого имперского государства. Именно государство, а не общество решает задачи интернационального общежития. Приоритет общества над государством в англосаксонской цивилизационной структуре никогда не позволит покончить с расизмом, как внутренним, так и внешним.

Маркс считал, что уже в его время в самой передовой экономике мира – Англии – с государством как самодостаточной сущностью покончено, что оно есть лишь полицейский аппарат, средство в руках правящего класса, необходимое для господства над классом подчиненным и эксплуатируемым. При таком выборе эмпирического материала следовало бы, в принципе, сделать поправку на цивилизационный тип британского государства, исторически всегда находившегося в руках общества (стоит вспомнить хотя бы «Хартию вольности» XII века). Тем более в эпоху капитализма, когда британское общество полностью подчинило себе государственные институты.

Однако, по той же причине, по которой взгляды Маркса на настоящее и будущее государства не общезначимы, общественная классовая модель Маркса принципиальна для социологии современности. Классы – социальные воплощения самодостаточного и самополагающего себя субъекта мышления Нового времени. Правда, в отличие от Бога, этот субъект несовершенен и не может положить себя в своем единстве и самотождественности, вместо этого он полагает себя снова и снова. Воплощения субъекта обречены на борьбу между собой, то есть на противодействие, имеющее целью полное уничтожение противника, ведь каждое воплощение считает себя единственным подлинным субъектом. Тут невозможно проведение границ между персонами, изначально не считающими себя происходящими от себя самих, изначально ограниченными и признающими свою ограниченность при любом достигнутом уровне могущества.

Классовая модель Маркса неплохо описывала противостояние США и СССР после мировых империалистических войн. С империями-государствами было покончено. От их суверенитета не осталось ничего. Два субъекта сверхвласти, стремящиеся к глобальному доминированию, представляли собой класс капиталистов всей планеты и класс трудящихся соответственно. Один из классов умер. Скорее даже, покончил самоубийством, проявив финальную свободу воли. Как казалось, наступил конец борьбы и конец истории.

Подобной конструкции уже не нужен и т. н. «средний класс», помогающий бороться с трудящимися. Осталось одно: «подлинное» воплощение субъекта – США. В качестве такового оно занимает место живого, спустившегося на Землю Бога. Так и понимают США свое положение в мире. Их исключительность есть проявление большой идеологической скромности, обычной англосаксонской маскировки.

Между тем сама эта идеология окончательного превосходства является существенно марксистской. Класс пролетариата, по Марксу, должен был победить так же окончательно и бесповоротно.

Постмарксистский, постнаучный методологический анализ способен видеть и контролировать как рождение, так и смерть субъекта научного мышления. Эта постнаучная школа мысли, как мы уже отметили ранее, преимущественно и существенно русская. Она выражена не только в работах философов, логиков, методологов, но и в мыследействовании русских политиков, интеллектуалов, представителей многих профессий. Русские будут действовать и мыслить в постнаучном, постсубъектном мире свободнее тех социумов и культур, которые еще не пережили смерти своего субъекта и тем более его добровольного ухода из истории. Эта добровольность, столь часто осуждаемая в русской рефлексии ХХ века, возможно, сыграла нам на руку и создала резерв исторического времени для воспроизводства культуры и традиции.

Маркс преувеличил роль собственности, рассматривая ее как нечто самостоятельное, в то время как отношения собственности – лишь превращенные и тиражированные отношения власти. В понятии капитала у Маркса слиты власть денег и экономических отношений и, собственно, новый цивилизационный фактор научного знания, который Маркс рассматривать сам по себе не берется, абстрагируя его как производительные силы. В результате Маркс не рассматривает законов деятельности и вообще деятельности как таковой, а лишь ее проекцию – труд, отчужденную в экономическое энергию, жизнь и сущность человека, не затрагивает анализа человеческой сущности деятельности.

Мы не находим у него анализа найма не как эксплуатации, а как новой социальной власти, не контролируемой государством, замаскированной экономическими отношениями, которые Маркс рассматривает как первичные. Эта новая беспощадно эффективная власть позволила ввести все буржуазные «свободы» без какого-либо опасения, что ими смогут воспользоваться массы.

Сверхвласть США технически является властью денег, финансов, финансовых потоков, хотя сами по себе финансы не могут обладать могуществом субъекта. Напротив, они нуждаются в кредите, то есть доверии. В глобальных масштабах этот кредит невозможен без провозглашения решающего военного превосходства, цивилизационного лидерства и, в конечном счете, без провозглашения обладания конечной социальной истиной. Научный базис субъекта власти Нового времени обещает такое обладание, но не в состоянии выполнить обещание. В результате наука вырождается в идеологию с одной стороны и в технологию с другой.

Функционируя в системе сверхвласти субъекта, финансы не создают никакого ресурса, если только не считать таковым долг. Субъект не знает проблемы воспроизводства, его активность накапливает негативные последствия, которые должны быть подарены кому-то другому. Долг окажется способом перенесения убытков не-субъектам в результате отказа платить по нему, списания, современного аналога реформ Солона. США пытались покрыть долг нефтью Ирака и других стран разоряемого исламского мира, но из этого ничего не вышло, поскольку выгодополучатель и держатель долга – разные лица. Выгоды получил частный бизнес, а не США.

Более фундаментальное, стратегическое полагание состояло в том, что за счет финансовой концентрации США удастся сосредоточить у себя основные научные ресурсы планеты. Даже если это отчасти и произошло, научное мышление и знание от этого не перестали быть экстерриториальными, транслируемыми и воспроизводимыми. Но главная неприятность для субъекта сверхвласти состоит в том, что проблемы возникли в самой науке. Количество фундаментальных открытий значительно сократилось. С другой стороны, в системе сверхвласти наука перестает быть свободным поиском и, следовательно, утрачивает свою сущность.

Теоретически в коммунистическом обществе научная деятельность должна стать основной, всеобщей, массовой и свободной деятельностью, именно ее возрастающие потребности должны обеспечивать основные общественные фонды.

Англосаксы обеспечили по итогам Второй мировой войны только одно научно-техническое преимущество перед нами – информационное (в это понятие попадает в конечном счете и генетика – исследование информационной основы воспроизводства организмов). Неудивительно – войну в океане вели в основном не мы, а Великобритания и США. Единственный канал связи на воде – радио. Немцы создали шифровальную машину, англичане – дешифровальную, то есть компьютер.

Эта часть военной деятельности осталась вне нашего опыта и, соответственно, не получила у нас развития, защиты со стороны военной корпорации. А жрецы светской религии сочли нужным генетику и кибернетику запретить. Возможно, что ситуация в квантовых вычислениях сегодня будет иной – в этой области мы активно работаем. Прогресс в этой области обесценит основную массу программных и технологических разработок, которые сегодня обеспечивают прибыли на рынке информационных технологий.

Возвращение на историческую сцену государства как основного цивилизационного института, отвечающего за человека, определяет и позицию социального проектирования – поиск масштабов, форм и механизмов имплантации новых социальных явлений, основанных на социальном знании научного типа в воспроизводящиеся и управляемые традицией социокультурные организмы. Само государство должно пережить акт развития, чтобы выполнять функцию института воспроизводства, решить проблему своего системного кризиса, созданного Новым временем.

В подобном русле стоит размышлять о государствах-проектах, создавая человеко-размерную, как сказал бы М. Петров, историческую социокультурную практику. Именно в качестве государств-проектов имеет смысл рассматривать Россию и США, чтобы понять их прорывы и провалы, их историческую конкуренцию, во многом определяющую ход мировой истории.

Часть первая. Сстратегия геополитической борьбы: где «правильная» сторона истории?

Пролог первой части
I. Самоубийство КППСС и гибель СССР

Четверть века назад ГКЧП, как считается, изолировал М. Горбачева в Форосе, а потом полностью и с позором провалил свой так и несостоявшийся «путч». Тем самым ГКЧП поставил точку в карьере М. Горбачева. Президент СССР окончательно потерял лицо и остатки политической власти, оказавшись ничтожнее «гэкачепистов». Случившееся позволило Ельцину в Беловежской пуще развалить СССР ради получения личной власти первого лица в РСФСР.

С тех пор принято ломать голову, можно ли было сохранить СССР или иной вариант союзного государства на его месте.

Одни считают, что в перипетиях борьбы за власть именно Горбачев с Ельциным развалили СССР: первый – из-за политической бездарности и безответственности, второй – из корыстных побуждений и фактического перехода на сторону США. И оба – из-за предательства. А вот если бы этого не было… Окажись оба патриотами… Трудно, правда, представить себе этих людей в такой роли.

Другие абстрагируются от драматических подробностей последних месяцев существования Союза и утверждают, что распад был неизбежен просто потому, что якобы экономика СССР «устарела», стала «неконкурентоспособной», не могла «прокормить» и т. д. Тут прочно забываются общеизвестные факты: отмена монополии внешней торговли, приведшая к вывозу из страны практически всех материальных ценностей и товаров; введение сухого закона, лишившее бюджет основного источника поступлений и т. д. Цена на нефть, конечно, упала (не сама, а при целенаправленных усилиях США), создав трудности с жизненно важным импортом, но критическая экономическая ситуация критически создавалась и изнутри страны – осознанно и тактически очень своевременно в пользу врагов СССР.

Однако хуже жили и Куба, и Северная Корея, и Китай, хуже жили мы сами после войны, но во всех этих случаях речь не шла о крушении страны и государства. Трудно не увидеть в «экономическом фатализме» взглядов о неизбежности распада СССР извращенного вульгарного марксизма, «святой» веры в «первичность экономического базиса». Забавнее всего наблюдать эту веру у таких адептов антисоветизма и антикоммунизма, как, скажем, А. Чубайс и иже с ним.

Между тем вопрос о существовании СССР был окончательно – и отрицательно – решен как минимум за полтора года до несостоявшегося путча ГКЧП. Дело в том, что СССР не был государством. И не только потому, что он был сообществом, очень специфическим договором, объединением нескольких государств, находившихся в «спящем» состоянии.

СССР был не государством как таковым, а политическим проектом, получившим никогда ранее в истории не виданную глубину контроля и подавления государства, превращения государства как такового, как культурного и цивилизационного института в политическое средство. Марксизм провозглашал неизбежную историческую смерть государства. Системный контроль над государством, употребление государства как орудия превосходящей его исторической силой было вполне логичным первым шагом на пути к его предполагаемому концу.

Историческая и политическая сила, способная на такое завершение минимум трехсотлетнего кризиса европейского государства Нового времени, известного также как революционный процесс: Англия, XVII век; США, XVIII век; Франция, конец XVIII века и XIX век; Россия, конец XIX и начало XX века – впервые появилась именно в России и известна как партия большевиков РСДРП(б), ставшая впоследствии КПСС.

Русская буржуазная революция февраля 1917-го покончила с Российской империей, с государством самодержавия, с царизмом. Государства Европы и США вполне резонно полагали, что на этом и с самой Россией покончено раз и навсегда, и распад ее неизбежен, поскольку никаких политических ресурсов для воспроизводства власти и государства у русских больше нет. Интервенция европейских государств, Англии и США исходила из того, что на месте России возникнет несколько десятков «демократий» и нужно колонизировать и подчинить их отработанными на других регионах мира способами.

Большевики не были, конечно, «партией» по смыслу слова, они не собирались быть частью никакой политической системы, делить с кем-либо власть. Большевики собирались господствовать неограниченно, строить новое общество, а старое рассматривали как материал для такой работы. В этом отношении и КПСС не была «партией». Она была монопольной политической организацией, провозгласившей принцип всеобщности политического в качестве нового основания организации общества. Вот как это выглядело в поздний брежневский период СССР:



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8