По следам судьбы: открытие России сердцем

Татьяна ТЕС

Уходящие города. Очерки о былой Руси

ВВЕДЕНИЕ

Эта книга родилась из встречи с иной реальностью – той, что живёт вдали от мегаполисов, за линией горизонта, где время течёт по‑другому. Я – человек городской, привыкший к ритму светофоров и гулу машин, – однажды оказалась в русской глубинке Бежецкого округа Тверской области. И обнаружила мир, который будто задержал дыхание: здесь всё ещё говорят и думают на языке наших предков, здесь воздух пропитан тишиной, а каждый поворот улочки, каждый скрип калитки хранит память о поколениях.

Но это не застывшая идиллия. Это пространство хрупкое, как осенний лист на ветру. Здесь всё «остановилось» – и в этом есть своя пронзительная красота. Однако не останавливается только одно: неумолимое разрушение. Исчезают деревни, ветшают старинные дома провинциальных городов, зарастают тропы, ведущие к погостам. Уходит не просто архитектура – уходит образ мышления, уклад, интонация речи, та самая «тишина», которая когда‑то была фоном для жизни.

Каждый очерк в этой книге – попытка успеть. Успеть зафиксировать то, что ещё можно разглядеть: лица, жесты, детали быта, обрывки разговоров, запахи печного дыма и свежескошенной травы. Успеть перевести мимолетные впечатления в память, а память – в слово. Потому что когда уходят люди, с ними исчезают и истории. А без историй нет ни места, ни народа, ни нас самих.

Эти очерки – не этнографический отчёт и не путевые заметки. Это взгляд со стороны, но взгляд, проросший внутрь. Взгляд, который пытается уловить не только исчезающее, но и то, что вопреки всему остаётся: стойкость, юмор, мудрость, способность жить «по‑старому» даже тогда, когда старый мир уже трещит по швам.

Очерки рождались постепенно, на протяжении долгих лет – некоторые из них написаны в течение пятилетнего промежутка. В одних вы найдёте мои первые впечатления: удивление и искреннее очарование старинной красотой, которая словно застыла во времени. В других – горечь от осознания уходящего, боль утраты, которую невозможно не почувствовать. А в третьих – робкую, но стойкую надежду на сохранение того, что ещё можно сберечь.

Я писала их разной – то грустной, то весёлой, то упавшей духом, то возрождающейся вновь. Такой же, как сама бежецкая земля: переменчивой, противоречивой, но неизменно доброй к человеку. Она умеет и ранить, и исцелять, и каждый раз напоминает: жизнь – это череда переходов, где за закатом всегда следует рассвет.

Здесь нет пафоса прощания. Есть только желание сохранить. Сохранить интонацию. Сохранить взгляд. Сохранить тот язык, на котором ещё говорят в глубинке – язык, который когда‑то был нашим общим, а теперь становится реликтом.

Пусть эти страницы станут маленькой пристанью для того, что уходит. Пусть они напомнят: пока мы помним – оно ещё существует.

Эта книга не ностальгия стариков – это взгляд на мир, который ещё дышит, но уже на грани.

Читай. Запоминай. Передавай дальше.

И мчатся сани сквозь года

Это было недавно, это было давно…

Представьте: морозный зимний день, искрящийся снег, бескрайние поля… И вдруг – звонкий смех, топот копыт, поскрипывание полозьев! Мальчишки, не удержавшись, украли лошадку – и айда кататься по деревням!

Они неслись сквозь заснеженные просторы с той самой залихватской удалью, что живёт в крови у деревенских ребят испокон веков. Смех, незатейливые шутки, мерный перестук копыт и уютное поскрипывание саней – всё сливалось в единую симфонию радости, в которой слышалась неподкупная любовь к жизни и светлая вера в прекрасное.

Сегодня эти картины всплывают в памяти с тем же огоньком в глазах. Но вместе с теплыми воспоминаниями наворачиваются слёзы – не от старости, нет. От осознания, что всё это ушло безвозвратно, словно растаяло в морозном воздухе…

Хранители памяти

В некогда огромных, шумных русских деревнях до сих пор живут старожилы – последние хранители ушедшей эпохи. Когда они начинают вспоминать детство, голоса их звучат тихо, задумчиво. Они вздыхают, невольно поглядывая на иконы в красном углу – ведь даже в советские годы в каждой избе бережно сохранялся свой домашний иконостас.

Их жизнь была наполнена трудом: обработка земли, работа в колхозах. В школе преподавали атеизм, но вера жила в сердцах – не слепая, не показная, а глубокая, укоренённая в быте и традициях. Церковные праздники чтили не ради обрядов, а потому что они задавали ритм всей жизни: посевной, жатве, заготовкам. Вековые традиции, писанные опытом предков, были не суеверием, а мудрым алгоритмом выживания, от которого зависел урожай и благополучие семьи.

Уходящая Русь

Сколько осталось сегодня этих старинных деревень? Их можно пересчитать по пальцам. Кое‑где ещё виднеются по два‑три дома, в которых теплится жизнь. А рядом – верные хранители памяти, готовые поделиться своими историями.

Нужно успеть поговорить с ними, пока ещё есть время. Успеть узнать, как жили наши предки, пока молодое поколение – да и мы, дети середины прошлого века – не начали искренне верить, что продовольствие рождается в супермаркетах, а не в тяжёлом крестьянском труде.

За чашкой чая от стариков порой можно услышать такие истории, что дух захватывает. То немногое, что мне посчастливилось услышать, я спешу вам рассказать.

Деревня Михайлово: дыхание старины

(Бежецкий район, Тверская область)

У этой деревни – великая, многовековая история. О ней я расскажу позже, а сейчас – о том, что ещё живо.

Здесь стоят домики, которым скоро исполнится сто лет. Есть и кирпичные, колхозные постройки. Многие пустуют, но в некоторых старых избах ещё теплится жизнь: из труб идёт дым, снег у порога аккуратно расчищен.

Стучишь в дверь – не отвечают. А на двери – верёвка или круглая ручка… Для меня это в диковинку. Но оказывается, не зря в сказках говорили: «Дёрни за верёвочку – дверь и откроется…»

Теперь я уже умею открывать двери старых изб. И, кажется, вместе с ними приоткрываются двери в прошлое, в ту самую прежнюю жизнь, о которой так хочется узнать побольше.

Русская печь: сердце дома

С удивлением узнаю, что не в каждой усадьбе (так называли дом вместе с землёй вокруг него) была баня. Главным «санитарным узлом» служила огромная русская печь.

– Вы там и купались? – не верю своим ушам.

– Да, – спокойно отвечают мне.

И дед с бабушкой там помещались, и всех детей – от мала до велика – русская печь парила и мыла. Трудно представить такую «сауну», но, наверное, это было по‑настоящему здорово: тепло, полезно, уютно.

На дно печи клали солому – и айда париться! Вот чудеса…

Русская печь * – настоящее чудо инженерного искусства, великое достояние русских деревень. Сегодня повторить её конструкцию мало кому удастся: ушли в мир иной искусные печники, а с ними – секреты мастерства.

Система дымоходов, тайны обвязки… Даже топить печь было непросто – тут свои правила, свои нюансы для каждой задачи: пекли, жарили, парили, стирали, мыли, лечили, обогревались, спали, сушили, заготавливали.

Это вам не микроволновка и не духовка – это был настоящий член семьи. За печью ухаживали не меньше, чем за скотиной. А пища, приготовленная в ней, имела особый, ни с чем не сравнимый вкус.

Сегодня, если где‑то сохранилась такая печь, можно устраивать настоящие экскурсии: угощать туристов картошечкой из котелка, томлённой в печи, и рассказывать истории давно минувших дней.

Но во многих домах старинные печи уже разобрали, заменив новыми. И хоть те тоже греют, но… не то.

– Так и разваливаются они быстро, – с грустью замечает хозяйка.

Прежняя печь занимала полдома. А теперь котелки, ухватки, сковороды – всё это переместилось в сарай, став ненужным антиквариатом.

От бани до конюшни: эхо былого

В Михайлове когда‑то была общая баня – стояла ближе к пруду.Теперь от неё остались лишь развалины. Была и большая конюшня – но и она давно сгнила и обрушилась.

А ведь ещё 30 лет назад повозка была главным транспортным средством в этих краях. У каждого хозяина была лошадка или конь – стояли они в общей конюшне или во дворе (в большом сарае, примыкающем к дому).

– Просто так тревожить лошадей нельзя было, – вспоминает хозяйка. – Но дети есть дети… Тайком возьмём упряжку – и поедем кататься по деревням!

Бывало, застревали в снегу. Но дружно вытаскивали и лошадь, и повозку. Зато сколько было восторга, сколько радости!

В дни церковных праздников, престольных *, деревня наполнялась особым звоном – переливчатым, радостным. Это звенели бубенцы на конских упряжках, создавая неповторимый музыкальный фон народного праздника.

Праздники, что светят сквозь годы

Собирая по крупицам воспоминания о деревенских праздниках, я словно погружалась в особый мир – тёплый, мерцающий, будто светлячки в июньской ночи.

Рассказы старожилов рождались не сразу: сначала – осторожные фразы «впроброс», будто невидимая киноплёнка медленно раскручивалась в глубине памяти. Но стоило первому воспоминанию пробиться сквозь толщу лет – лица озарялись улыбками, теплели, а слова лились всё свободнее, уже не для меня, а будто для самих себя или давно ушедших подруг.

– А помнишь? Гуляли‑то деревнями…

– Я‑то не помню… Расскажите!

Так, незаметно для себя, я оказалась в кругу собеседниц, собравшихся в избе у Михайловны. Одна из них, кстати, заглянула «за санками» – и те нашлись! Настоящие, деревянные, на полозьях, завалявшиеся в дальнем углу. Сегодня – бесценный артефакт, а когда‑то – привычная утварь. Заглянула и осталась посудачить… а потом и повспоминать.

Престольные праздники: календарь радости

Оказалось, каждая деревня жила по своему праздничному расписанию – неведомому нынешним поколениям, но чёткому, как узор на рушнике.

В деревне Михайлово отмечали Михайлов день (21 ноября)* – для местных он был словно Новый год. Столы ломились от угощений: соления, варенья, обязательное своё мясо, душистый кисель.

В селе Присеки (в двух километрах по дороге) главным был Никола – 19 декабря *.

Рождество * вся округа праздновала в Селятино: в любой дом можно было зайти за угощением, и никто не оставался без тёплого приёма.

– А колядовали? – интересуюсь.

– Нет, вроде не было такой традиции… – задумчиво отвечают бабушки.

В Суховерково, что за рекой, тоже был свой праздник – увы, мои собеседницы уже забыли какой. Помнили лишь, что добирались туда «по кругу», ведь деревня стоит словно на острове посреди реки.

В Толстокосово встречали старый Новый год *– и «чудили»!

– А что значит «чудили»*? – спрашиваю.

– Да вот, к примеру, дети шалили: то доярок на ферме закроют, то печную трубу стёклышками прикроют, то хворост по двору расставят…

– А хворост‑то зачем?

– Дед мой так ругался – да всё шутя! Заборов тогда не было, а мы за ночь по всему периметру хворост натыкаем – прямо лес вырастает! Потом, под ворчание взрослых, убирали… А нам‑то весело! Хихикали, чудили. А ещё сани друг на друга во дворах ставили!

– Сани – это зимой, а летом как повозка называлась?

– Одёр*! Потом уж «повозкой» стали звать, – смеются собеседницы.

– А почему «чудили»? – интересуюсь я.

– Да так, забавы ради… Уже и не упомним толком, – отвечают мне задумчиво. – Ты лучше в интернете посмотри, потом нам расскажешь.

Ну что ж, пришлось лезть в интернет. И вот что я выяснила.

Оказывается, на Старый Новый год (в ночь с 13 на 14 января) дети и молодёжь на Руси и правда «чудили». Только это были не просто шалости – а целые обрядовые действа: с играми, ряженьем и традиционными ритуалами.

Всё это входило в Святки – период от Рождества до Крещения, когда можно было от души повеселиться и немного «перевернуть» привычный уклад жизни.

Главная форма этих «чудесов» – щедрование. Парни и девушки ходили по дворам, пели щедровки – коротенькие поздравительные песенки, в которых желали хозяевам богатства, здоровья и богатого урожая. А ещё устраивали шуточные проказы – вот где простор для веселья!

Например, в некоторых местах парни: слегка заслоняли печные трубы – ненадолго, чисто ради шутки; раскладывали у ворот связки хвороста или соломы – это символизировало очищение и обновление; стучали в окна или двери и прятались, дожидаясь, когда хозяева выйдут и угостят щедровальщиков.

А почему именно «чудить»? Всё просто: в народном языке это слово означало «вести себя необычно», «делать всё наоборот», «переворачивать с ног на голову».

Так что эти «чудесы» на Старый Новый год – не просто ребячьи забавы. Это целая ритуализированная игра, где веселье переплеталось с верой в магическую силу обряда. Молодёжь из поколения в поколение воспроизводила вековые обычаи, сохраняя традиции.

Когда я рассказала об этом своим бабушкам, они так обрадовались! Наконец‑то узнали, в чём был смысл их детских забав. А я, в свою очередь, безмерно благодарна им за то, что они поделились этими тёплыми воспоминаниями – такой бесценный кусочек живой истории!

Праздничные обряды: от Крещения до Вербного воскресенья

На Крещение *‑ то всегда кресты выпекали! И знаете какой был обычай? В кое‑какие прятали монетку – кому попадётся, тому весь год удача улыбаться будет!

А печенье это, «Кресты» *, – оно не простое, обрядовое. Готовили его обычно накануне, 18 января, а утром 19‑го ели – да не просто так, а с освящённой водой.

Форма креста – она ведь не случайная. Так суть праздника, Крещения Господня выражали, да ещё и оберегом служила.

«Съешь такое печенье – считай, на весь год защиту и благословение принял», – рассказывают бабушки.

А вот если печенье треснуло – тут уж строго было: есть нельзя! Его птичкам отдавали.

Воспоминания о Пасхе *вспыхнули особенно ярко. Представьте: ранним утром дети бежали встречать солнце, глядя на его восходящие лучи через тёмное стекло. И казалось, будто сами небеса рассыпаются на разноцветные искры – синие, зелёные, золотые…

Вспомнили собеседницы и присказки: «Дядя дай сенца, а то околеет овца».

– Сенцо, или солому для чучела выпрашивали на Масленицу *?

– Нет, шутили так, выпрашивали угощения, вроде как угрожали, не жадничай, а то беду накликаешь, – пояснили мне старожилы и дружно рассмеялись.

Чучело делали сами, большую такую куклу из сена и в поле сжигали, подальше от домов. Их то раньше много было, стояли близенько друг к другу *.

А еще на Пасху‑то как качались*! На огромных качелях – таких, что аж дух захватывало: «Ух!» – и вверх, к самому небу!

Однако, до праздника – ни‑ни! Качаться строго запрещалось. Старушки сурово приговаривали: «Христа укачаешь! Это плохо!»

И знаете, в этой примете – целый мир верований, где языческие обряды с христианскими традициями переплелись так крепко, что уже и не разберёшь, где что.

Качание на качелях – оно ведь не просто забава была. Считалось, что это настоящий магический ритуал, от которого урожай зависит. Представьте: ритмичное движение вверх‑вниз будто бы пробуждает энергию земли, подстёгивает злаки к росту. Особенно важно это было от Пасхи до Троицы – как раз, когда пшеница набирается сил.

Почему же до Пасхи качаться нельзя? Да чтобы не сбить природный ритм, не спугнуть удачу в поле. Природа только‑только просыпается, а ты тут со своими качелями… Не дело!

А ещё Страстная неделя* – перед Пасхой – слыла временем, когда нечистая сила особенно резвится. Народ верил: если раскачаешь качели в запретный час, так сразу злых духов приманишь. И тогда уж жди неприятностей – то в лужу упадёшь, то ещё какая напасть приключится. В народе и поговорка ходила: «Кто до Пасхи качается – в праздник в лужу свалится».

Пасха – она про возрождение, про радость. И качание на качелях после праздника становилось символом этой самой радости, воскресения Христова. А до Пасхи – какое уж тут веселье? Шла неделя скорби, время готовиться к великому празднику. Вот и сидели смирно, ждали своего часа.

На Вербное воскресенье *пекли «башки» баранки— маленькие кружочки из теста с маком, которые освящали в церкви и скармливали домашнему скоту для защиты от болезней.

Память, что молодит душу

Слушаю я своих собеседниц— и вижу: с каждым воспоминанием они словно молодеют. Глаза горят озорством, голоса звенят, как в детстве. «Вот в чём прелесть не просто памяти, а именно воспоминаний», – думаю я.

А ещё узнаю: несмотря на атеизм и строительство коммунизма, в каждой избе хранились именные иконы – переходящие из поколения в поколение. Кто‑то прятал их в «прирубе» (отдельной комнате), кто‑то – в «чулане» (нынешней кухне). А знаете, как назывались вещи и предметы вокруг?

Лавка на кухне – «судница» *.Посуду потому что ставили. Хотя в других регионах так называли полку или угол для посуды.

Отверстия в печи для сушки ягод и варежек – «печурки» *.

Подпол (подвал) – «подизбица» *.

– А что такое усадьба*? – спрашиваю.

– Это там, где картошку сажаем. Не огород и не изба, и не сарай с баней. А сейчас уж и не поймёшь, как её определяют…и когда говорят барская усадьба – нет, это не про нас. Для нас усадьба – если картошка есть. Вот так!

Жизнь, что пела и трудилась

Деревня жила – большая, со своими причудами и заветными традициями. Растила рожь, пшеницу, ячмень, кукурузу, все овощи подряд. Жила звонко: с детским гомоном, с бабьем смехом, с задорными песнями под гармошку – и с тяжёлым, но таким важным трудом. Охраняла великий дар природы – плодородную землю. Жила, хоть и тужила порой, но по‑своему дружно, свято чтя обычаи предков.

На картах деревня Михайлово впервые отмечена в 1825 году. Тогда здесь было 39 дворов и 254 жителя. К 2010‑му осталось всего 32 человека. А нынче печь топится лишь в пяти домах.

И всё‑таки – жизнь!

Мои «сказительницы» – может, что‑то и приукрасили, может, и придумали. Но точно – получили огромное удовольствие от воспоминаний.

А я задумалась: что вспомнят мои дети о детстве – о перестройке и 90‑х?

Потом спрошу у них. А пока – продолж