Граф: дорога длиною в жизнь

Тень Зари

Граф: дорога длиною в жизнь

Глава 1

Граф: Дорога длиною в жизнь.

1

Начало пути

Годы неумолимо бегут вперед, словно горная река. Время не щадит никого: оно стирает границы и уносит в небытие всё живое. Стареют люди, увядают цветы, и даже наши верные спутники, герои наших сердец, не могут избежать этого круговорота. Наш герой тоже не стал исключением из этого жестокого, но естественного закона...

Но давайте вернемся в начало. В те благословенные дни, когда мир казался огромным, полным чудес и открытий.

Он был совсем крошечным существом — пушистым комочком, который еще не успел толком познать окружающий мир. Как и заведено у всех собак, в свой первый год жизни он должен был покинуть родной очаг, оторваться от теплого бока матери и шумной возни братьев и сестер. В тот день за ним приехал мужчина. У него были русые волосы, добрые карие глаза и широкая, располагающая улыбка. Он бережно поднял щенка и поместил его в машину.

В глазах малыша застыла немая грусть и растерянность. Он не понимал, почему мир так внезапно меняется. Ему так хотелось остаться в старом доме, где пахло молоком и родной шерстью, где можно было бесконечно играть и веселиться с родными. Но реальность оказалась суровее детских желаний — путь домой был окончен, начиналась новая глава.

Когда дверь машины открылась, щенка встретил новый мир. На пороге стоял человек с мягкой, словно весеннее солнце, улыбкой. От него исходил густой, дурманящий запах хвои и свежести, будто он только что вышел из леса. По лицу этого незнакомца можно было сразу понять, насколько доброе у него сердце.

Его звали Мансур. Он был фермером, и именно его двор стал новым домом для малыша.

Мансур , увидев крошечного щенка, осторожно, словно величайшую драгоценность, взял его на руки. Он бережно прижал его к груди и, ласково поглаживая дрожащую шерстку, произнес тихим, теплым голосом:

— Какой же ты красавец...

В этот самый миг, в сердце щенка что-то перевернулось. Страх отступил, уступая место спокойствию. Он поднял свои влажные глаза на человека и понял — это его Хозяин. Он понял, что с этого дня, с этой самой секунды, он будет жить здесь. И, возможно, это начало было гораздо счастливее, чем он мог себе представить.

Машина, которая привезла его сюда, медленно тронулась с места. Другой человек — тот, кто забрал его от родного дома, от теплого бока матери и шумной возни братьев и сестер — уезжал. Щенок остался в теплых, надежных объятьях Мансура , прижавшись к его груди, от которой все еще пахло хвоей и свежестью. Он провожал глазами удаляющийся автомобиль, пока тот не превратился в маленькую точку и вовсе не исчез из его поля зрения. Что-то внутри него сжалось — то ли грусть, то ли страх перед неизвестным. Но сильные руки Мансура держали его крепко, и это давало ему странное, незнакомое чувство защищенности.

Они неспешно подошли к воротам фермы. Мансур , не выпуская малыша из рук, отворил скрипящую дверь и, переступив порог, спокойно опустил его на землю. Земля была прохладной и слегка влажной, от нее исходил запах травы, навоза и чего-то еще — неуловимого, но бесконечно живого, настоящего. Щенок замер на мгновение, прислушиваясь к новым звукам: где-то вдалеке кудахтали куры, мычала корова, шелестел под ветром старый дуб.

Ныне пугливый, он начал исследовать место, которому суждено было стать его домом с этого самого дня. Каждый уголок фермы манил его своим запахом, своей тайной. Он обнюхивал деревянные стены сарая, шершавые камни, поросшие мхом, ведра с водой, в которых отражалось небо. Маленькие лапки несли его все дальше, любопытство боролось со страхом.

И тут, за углом большого амбара, он внезапно увидел его.

Перед ним стоял пес — большой, гордый, с осанкой настоящего хозяина этих мест. Его шерсть была оттенка грозового неба, серой и плотной, а грудь — ослепительно белой, словно первый снег. Глаза у него были карими, глубокими, умными, и в них читалась не угроза, а спокойное, уверенное любопытство. Это был Пуля — лайка, охотничий пес, гроза лесов и гордость Мансура .

Пуля медленно, не торопясь, приблизился к маленькому незнакомцу. Его лапы ступали по земле уверенно и мягко, как у хищника, знающего себе цену. Он начал обнюхивать щенка — тщательно, повсюду: мордочку, ушки, спинку, хвостик. Щенок замер, не смея дышать, но в этом большом псе не чувствовалось злобы. Наоборот, от него исходило спокойствие и какое-то добродушие.

Пуля не был плохим псом. Совсем наоборот — он был удивительно добрым и преданным. Мансур любил его всем сердцем, и эта любовь была взаимной. Пуля был прирожденным охотником: он мог уложить любого пса, если бы того потребовала защита хозяина или дома. Он никогда ничего не боялся и не трусил. Перед лицом опасности он всегда шел вперед, не отступая ни на шаг, и всегда побеждал. В его жилах текла кровь древних лаек — выносливых, смелых, безгранично преданных человеку.

Но сейчас, глядя на крошечного щенка, этот грозный охотник не показывал своей силы. Он лишь обнюхал малыша, словно знакомясь, и, кажется, принял его. В его глазах мелькнуло что-то теплое, почти отеческое. Пуля словно понял: этот маленький комочек шерсти теперь часть их семьи, часть их стаи. И, возможно, однажды этот щенок вырастет и станет ему верным другом и товарищем.

Щенок, осмелев, тоже потянулся носом к новому знакомому. Так, среди запахов хвои, травы и шерсти, началась его новая жизнь — жизнь на ферме, рядом с добрым Мансуром и гордым, но справедливым Пулей.

А где-то вдалеке, за воротами, исчезала дорога, ведущая в прошлое. Но теперь у него было будущее. И оно начиналось здесь.

2

Знакомство с Фатимой

Шли дни, неторопливые и размеренные, как течение широкой равнинной реки. Солнце вставало над фермой, окрашивая небо в нежные оттенки розового и золотого, а затем медленно клонилось к горизонту, уступая место бархатной темноте ночи. В этом круговороте будней, среди запахов сена, парного молока и влажной земли, маленький черный комочек шерсти постепенно становился частью большого мира.

Мансур , наблюдая за своим новым питомцем, дал ему имя, полное достоинства и силы — Граф. Это имя словно было предназначено ему судьбой: даже в свои щенячьи годы он держался с какой-то врожденной статностью, словно знал, что однажды вырастет в могучего и благородного пса.

Граф быстро привык к жизни на ферме. Каждое утро он просыпался в своем уголке, потягивался, разминая маленькие лапки, и выбегал навстречу новому дню, полному приключений и открытий. Он резвился и играл вместе с Пулей, который, несмотря на свою грозную внешность и охотничьи инстинкты, оказался удивительно терпеливым наставником. Пуля позволял малышу кусать его за уши, трепать за хвост и взбираться на спину, словно на холм. Он словно понимал, что перед ним еще совсем ребенок, которому нужно многое узнать о мире.

Граф бегал за курицами, которые с негодующим кудахтаньем разлетались в разные стороны, поднимая облака пыли. Это было весело — гнаться за ними, чувствовать ветер в ушах, ощущать себя быстрым и ловким. Но однажды эта невинная забава обернулась бедой.

Играя с цыплятами — маленькими, желтыми, пушистыми комочками, которые казались такими же беззащитными, как и он сам совсем недавно — Граф не рассчитал свою силу. В порыве азарта, в неудержимом желании поймать, догнать, схватить, он нехотя, случайно, убил одного из них. Маленькое тельце замерло на его глазах, и Граф застыл, не понимая, что произошло. Он не хотел зла. Он просто играл. Но последствия были необратимы.

Хозяйка фермы, Фатима, узнала об этом почти сразу. Она была женщиной суровой, с руками, привыкшими к тяжелому труду, и взглядом, который мог быть и теплым, и ледяным. Узнав о случившемся, она пришла в ярость. Ее голос, резкий и громкий, разнесся над двором, заставив кур разбежаться, а Графа — сжаться в комок у ног Мансура.

— Это что такое?! — воскликнула она, всплеснув руками. — Твой щенок убил цыпленка! Посади его на цепь, Мансур ! Немедленно! Я не позволю, чтобы он истреблял мое хозяйство!

Мансур пытался возразить, объяснить, что это была случайность, что Граф еще молод и не понимает, что творит. Но Фатима была непреклонна. Ее глаза горели гневом, а в голосе звучала обида за потерянную птицу.

Нет, Фатима не была плохим человеком. Совсем нет. Она была женщиной, чья жизнь была подчинена суровым законам земли. Каждый цыпленок, каждая корова, каждый ягненок — это был не просто скот, а результат труда, забота, вложенная в каждого из них, и, что немаловажно, доход, который позволял ферме выживать. Она не любила кошек и собак, считая их бесполезными существами, которые только едят и мешают. Но к коровам, цыплятам, ягнятам она относилась с особой, почти материнской теплотой. Она знала каждого по имени, разговаривала с ними тихим голосом, лечила, если они заболевали, и искренне переживала, когда что-то шло не так.

Однажды старшая дочь Фатимы, смотрела как мать заботится о телятах, с горечью упомянула:

— Мама, ты о них заботишься больше, чем о нас. Ты любишь их сильнее, чем своих детей.

Фатима на мгновение замерла, а затем, не отрываясь от работы, ответила холодно и жестко:

— Они мне дают доход, а вы — расход.

Эти слова, как острые шипы, впились в сердце дочери. Но Фатима не заметила этого. Она была женщиной, для которой выживание семьи стояло превыше всего, и она видела мир через призму труда, пользы и результата. Ее любовь к животным была любовью к стабильности, к порядку, к тому, что можно потрогать, измерить и продать. А дети... дети были сложны, непредсказуемы, и порой казались ей обузой, а не опорой.

И вот теперь этот маленький черный щенок, этот Граф, нарушил ее порядок. Убил цыпленка. Пусть случайно, пусть не понимая, но убил. И для Фатимы это было преступление, которое требовало наказания.

Граф, сидя у ног Мансура , смотрел на разъяренную женщину своими темными, влажными глазами. В них читался страх и непонимание. Он не знал, что сделал что-то ужасное. Он просто играл. Но мир людей был жесток и сложен, и его законы были непостижимы для маленького щенка.

Мансур , положив руку на голову Графа, посмотрел на Фатиму. В его глазах была и твердость, и мягкость одновременно.

— Фатима, — сказал он спокойно, — он еще щенок. Он не хотел. Я обещаю, что такого больше не повторится. Я буду следить за ним. Но на цепь я его не посажу. Он не преступник. Он просто ребенок.

Фатима фыркнула, но что-то в голосе Руслана заставило ее замолчать. Она еще раз взглянула на Графа, на его дрожащее тельце, на его испуганные глаза, и, тяжело вздохнув, махнула рукой.

— Смотри у меня, Мансур , — сказала она, уходя. — Еще раз что-то случится — пеняй на себя.

Граф, словно понимая, что гроза миновала, прижался к ноге Мансура . Он еще не знал, что жизнь на ферме полна не только игр и веселья, но и суровых уроков. Но он знал одно: рядом с Мансуром он в безопасности. А это было самое главное.

Но, увы, урок не пошел впрок. Граф был еще слишком молод, слишком полон энергии и инстинктов, которые он не умел контролировать. Однажды, вновь поддавшись порыву азарта, он снова допустил ту же ошибку. И на этот раз Фатима была непреклонна.

— Я предупреждала, Мансур ! — сказала она, и в ее голосе не было ни капли сочувствия. — Теперь он будет сидеть на цепи. Так будет лучше для всех.

Мансур , с тяжелым сердцем, пристегнул к ошейнику Графа длинную цепь, прикованную к столбу возле сарая. Это было место наказания, место позора. Граф не понимал, за что его так наказали. Он визжал, скулил, рвался с цепи, пытаясь освободиться, но металл был холоден и непреклонен. Он звал Мансура , звал Пулю, но никто не мог отменить приговор.

Дни потянулись медленно и тоскливо. Граф привыкал к этому месту — к запаху пыли и старого дерева, к виду двора, который теперь был доступен лишь на длину цепи. Он видел, как Пуля свободно разгуливает по ферме, как он идет куда хочет, как исследует поля и леса. В его глазах читалась зависть, смешанная с тоской. Почему ему можно, а мне нельзя? — спрашивал он себя, но ответа не находил.

Но Пуля, верный своему доброму сердцу, не оставил маленького друга в беде. Иногда он подходил к Графу, ложился рядом, и они играли — насколько это было возможно на короткой цепи. Пуля приносил ему палки, позволял трепать себя за уши, и эти мгновения были для Графа лучом света в череде унылых дней. Пуля словно говорил ему: «Терпи, малыш. Это пройдет. Ты еще молод, и однажды ты снова будешь свободен».

Глава 2

Дни потянулись медленно и тоскливо. Граф привыкал к этому месту — к запаху пыли и старого дерева, к виду двора, который теперь был доступен лишь на длину цепи. Он видел, как Пуля свободно разгуливает по ферме, как он идет куда хочет, как исследует поля и леса. В его глазах читалась зависть, смешанная с тоской. Почему ему можно, а мне нельзя? — спрашивал он себя, но ответа не находил.

Но Пуля, верный своему доброму сердцу, не оставил маленького друга в беде. Иногда он подходил к Графу, ложился рядом, и они играли — насколько это было возможно на короткой цепи. Пуля приносил ему палки, позволял трепать себя за уши, и эти мгновения были для Графа лучом света в череде унылых дней. Пуля словно говорил ему: «Терпи, малыш. Это пройдет. Ты еще молод, и однажды ты снова будешь свободен».

Однажды, в один из теплых дней, когда солнце щедро заливало ферму золотым светом, у ворот послышались голоса. Граф навострил уши и поднял голову. На ферму пришли трое детей. Он никогда их раньше не видел, и любопытство, это неуемное щенячье чувство, вспыхнуло в нем с новой силой. Кто же это ?

Первой шла девочка — старшая. Ее звали Зулейха. Она сильно походила на своего отца: те же черты лица, та же смуглая кожа, те же карие глаза, в которых читалась спокойная уверенность. Ее темные длинные волосы, густые и блестящие, очень ей шли, спадая на плечи мягкими волнами. Она держалась прямо, словно знала себе цену, но в ее взгляде была и какая-то настороженность.

Граф заметил, что Зулейха боялась гусей. Эти гордые птицы, с важным видом расхаживающие по двору группой, казались ей опасными. Каждый раз, когда они приближались, вытягивая шеи и шипя, она вздрагивала и отступала назад. Гуси, словно чувствуя ее страх, с еще большим удовольствием хотели ее укусить, и их гоготание разносилось над двором, как боевой клич.

Рядом с Зулейхой шел средний брат — Карим. Он больше походил на мать: темно-каштановые волосы, глаза цвета хамелеона, которые менялись в зависимости от света, и белая кожа, словно фарфор. Он держался уверенно, гордо как их мать .

А следом за ними, едва поспевая, шла самая младшая — София. Она совсем не была похожа на брата и сестру. Совсем другая: светлые волосы, которые под солнцем отливали золотом, словно лучик света запутался в ее кудрях. Глаза-хамелеоны, пухлые розовые щечки, белая кожа, которая под солнцем краснела, когда она долго находилась на улице. Ее непослушные кудрявые волосы развевались на ветру, и она то и дело смахивала их с лица маленькой ручкой. Она следовала за старшими по пятам, как маленький утенок за мамой-уткой, и в ее глазах светилось неподдельное любопытство.

Это были дети хозяев фермы. Дети Фатимы и ее мужа. Граф смотрел на них с цепи, и в его глазах читалось любопытство, смешанное с осторожностью. Он не знал, что принесут ему эти новые лица — радость или новые неприятности. Но одно он знал точно: жизнь на ферме никогда не бывает скучной. И, возможно, эти дети станут частью его истории.

Зулейха как понял Граф, боялась не только гусей, но и всех обитателей на ферме. Она то и дело убегала от всего и кричала отцу:

-Папа, я боюсь! Убери их, прошу!

Тот смеялся, говоря, что они ей ничего не сделают.

Но был на ферме один петух, которому, казалось, доставляло особое, почти злорадное удовольствие издеваться над бедной Зулейхой. Это был крупный, задиристый красавец с ярко-красным гребнем, пышным хвостом и злым, немигающим взглядом. Стоило Мансуру отойти по делам - к коровам, в амбар или к дальнему загону, - как этот хитрец, словно почуяв свою безнаказанность, тут же принимался за свое. Он вышагивал важно, словно хозяин двора, расправлял крылья, вытягивал шею и наступал на девочку, не отступая ни на шаг. Его громкое, пронзительное кукареканье эхом разносилось по двору, смешиваясь с испуганными криками Зулейхи, которая металась по двору, пытаясь убежать от наглой птицы.

-Папа! Папа! Он опять! - кричала она, а петух, словно в ответ, подпрыгивал и хлопал крыльями, наслаждаясь ее страхом.

Мансуру, заслышавшему эти отчаянные вопли, приходилось то и дело отвлекаться от работы - бросать ведро, оставлять инструменты, прерывать разговор - и спешить на выручку дочери. Он бежал через двор, махая руками, шикая и отгоняя наглого петуха, который нехотя отступал, но лишь для того, чтобы через минуту вернуться снова. Этот петух был настоящим проказником - словно наслаждался этой маленькой властью над испуганной девочкой. Он не оставлял своих выходок и продолжал пугать Зулейху при каждом удобном случае, стоило Мансуру лишь на мгновение отвернуться.

Зулейха больше не хотела чувствовать страх, не хотела вздрагивать от каждого шороха. Не хотела слышать это торжествующее кукареканье за своей спиной. Она подошла к младшей сестре, взяла ее за руку и потянула к выходу.

-Пойдем, - сказала она.

София обернулась. Ёе глаза, полные жизни и любопытства, смотрели на ферму, на коров, на маленького Графа, который лежал у своего домика и наблюдал за ними. Ей так не хотелось уходить. Здесь было ей так интересно, так весело. Здесь был Граф, с которым она так хотела поиграть, она так давно мечтала погладить его, просто посидеть рядом. И вот теперь, когда они пришли, она была так близко... ей приходилось уходить. Из-за сестры.

-Но я не хочу, - тихо сказала София, глядя на сестру. - Я хотела поиграть с Графом. Я так долго этого ждала. Давай останемся еще немного. Пожалуйста.

Зулейха нахмурилась. Она больше не хотела оставаться на ферме.

-Я сказала, пойдем, - повторила она.

София вздохнула. Она посмотрела на Графа - на его черную шерсть, на его умные глаза, на его спокойную позу. Она так не хотела уходить, но выбора у нее особа не было. И так и не погладив щенка, даже не приблизившись к нему, ей пришлось уходить. Она посмотрела на сестру - на ее нахмуренное лицо, на ее твердый взгляд, и поняла: спорить бесполезно.

-Хорошо, - тихо сказала она. Я пойду с тобой.

Зулейха взяла Софию за руку, и они вместе покинули ферму, направляясь домой . А Граф тем временем, наблюдал как они уходят.