Татьяна Герден.

Японская кукушка, или Семь богов счастья



скачать книгу бесплатно

Верно, в прежней жизни

Ты сестрой моей была,

Грустная кукушка…

Исса

Часть первая

1

Меня зовут Тоёда Акияма. Тоёда – это фамилия, Акияма – имя. У меня чёрные волосы и тёмные глаза. Высокие скулы. Чёрные брови. Кожа бледно-оливкового цвета. Когда я улыбаюсь, многим кажется, что я просто растягиваю рот. И что мои глаза по-прежнему внимательно следят за собеседником. Может быть, и так. Но я улыбаюсь. Я делаю это очень часто. У меня вообще есть чувство юмора, оно помогает мне жить. Во-первых, потому что я – русский. Нет, я не играю на балалайке, не пью водку, не пою частушки. Я совсем не умею петь. Вслух. Я пою внутри себя. Часто без слов, иногда на родном языке, на русском. Только не «Очи чёрные», а романс «Гори, гори, моя звезда» Петра Булахова. Этот романс любила петь моя мама – Светлана Белозёрцева.

Во-вторых, почти тридцать лет назад я появился на свет в селе Талашкино Смоленского уезда Смоленской губернии. Там по всей округе растут высокие берёзы с белыми стволами в чёрную, рваную полоску и дубы, стволы которых не охватить, даже если взяться за руки вдвоём, а то и втроём. Липы в середине июня там пахнут свежим мёдом, а озёрная вода тиха и прозрачна. Подобно придирчивой красавице, она часами смотрится в небо, как в зеркало, словно спрашивая своё отражение, на самом ли деле так хороша? А может, так только кажется, когда пишешь о месте, где родился издалека, а на самом деле дубы не такие уж толстые, и не все берёзы – белые…

Бабушка моя, Наталия Игнатовна, звала меня Акимкой: «Акимка, принеси воды из колодца», «Акимка, полей на руки из кружки», «Акимка, загаси свечу…» Акимка… А мама звала Акишей. Когда я был маленьким, мне это очень нравилось, потому что это имя звучало очень ласково, по-домашнему. Но когда я стал постарше и вышел на улицу, соседские дети услышали, как звала меня мама, и стали дразнить Акишкой-басурманцем и япошкой узкоглазым. Я не понимал, почему.

Я пришёл к маме и заплакал. «Акиша, что ты, что ты?» Мама утёрла мне слёзы кружевным платком, а бабушка, распорядившись поставить самовар, проворчала: «Вот уж кто басурманцы, так это они сами и есть, не могут отличить православного от иноверца». И я спросил, кто такой иноверец и кто такой япошка. А бабушка сказала, что иноверцы – это люди иной веры, кого всякие некультурные называют басурманами, и что мы православные и, хотя и не разделяем их веры, относимся к ним с уважением, и что япошка – это обидное слово, потому повторять его не надо, и на них, невежд и супостатов, вообще не надо внимания обращать.

Я перестал плакать, и мы сели вместе пить чай с ревеневым пирогом. Ревень рос у нас везде: и во дворе, и за домом, среди крапивы и лебеды, и у крыльца, почти как сорняк, – и мне нравилось отламывать и кусать его красноватые черешки с упругими бороздками, отдающими кислым древесно-травяным вкусом, похожим на недозрелые яблоки. Дым от осенних костров, когда жгли опавшие листья, душистый аромат покоса, свежемолотого зерна и жареных тыквенных семечек, перетёртого мака и растительных жмыхов, густо тянущихся с маслобойки, и составляли запахи моего детства.

А главным вкусом детства, конечно, был он – кисловатый вкус ревеня. Бабушка часто подваривала молодые черешки в густом сахарном сиропе и, хорошенько высушив их на солнце, на другой день погружала в тот же сироп и, вынув, снова сушила. Поэтому когда я просил сласти, мне давали ревеневые цукаты. Они были такие же упругие, как и красноватые стебли свежего растения, только теперь от густого сиропа делались оранжевыми. Когда я подносил их к глазам и смотрел через них на солнце, я видел тугие слои полупрозрачной массы, напоминающей застывший мёд. Выбрав цукат побольше, я долго держал его за щекой, пока во рту не становилось вязко, а потом вынимал и сравнивал, насколько изменился размер и цвет кусочка от первоначального. Это меня забавляло.

После чая с пирогом я снова шёл на улицу, и мальчишки опять дразнили меня. А я говорил им, что я не басурманец и что мы православные, потому что я крещёный, и что слово япошка обидное и повторять его не надо – как мне наказала бабушка, – но они ещё пуще смеялись и строили рожи, растягивая глаза пальцами до висков, и высовывали языки до тех пор, пока бабушка не выходила на крыльцо и не прогоняла их палкой. Так повторялось по многу раз.

Потому я привык играть один. С разрешения матери, по погожим летним дням, наспех выучив очередную басню Лафонтена, я бежал прочь со двора. А нравилась мне из Лафонтена только одна басня – «Лягушка и крыса», и я часто обманывал бабушку, которая по-французски знала плохо, и я, пользуясь этим, часто читал вместо других одну и ту же «Лягушку», только менял местами абзацы:


Sur le bord d'un marais ?gayait ses esprits.

Une grenouille approche, et lui dit en sa langue:

Venez me voir chez moi; je vous ferai festin.

Messire Rat promit soudain… 11
  У берега пруда откормлена, жирна,
  Предавшись сладкому мечтанью,
  Сидела Крыса: видимо, она
  Совсем была не склонна к воздержанью. Франц.


[Закрыть]


«Так ведь ты ж вроде мне это уже читал, Акимка?» – вскидывала глаза из-под чуть скошенного пенсне бабушка, всё-таки узнавая недавно услышанные строки, а я – я смотрел на неё честными глазами и, говоря на ходу, да нет же, нет, это совсем другая басня – «Лев и его Двор», или «Амур и Безумие», и, выскакивая из дому, быстро шёл задними дворами мимо нашей улицы, чтобы, едва завидев мелькающие голые пятки своих врагов, тотчас умчаться на окраину села. Там, за разрушенной мельницей, в низине ползущего на несколько километров оврага, я проводил долгие часы среди зарослей лещины и цветущего боярышника, среди частых берёз, представляя себя путешественником на необитаемом острове: таким, как шотландский моряк Александр Селкирк, известный миру как Робинзон Крузо – из книжки, что мама читала мне на ночь вместо сказок.

Я сделал себе шляпу из больших лопухов, перевязанных за корешки старой бечёвкой из конюшни. Под большим козырьком выпуклого края оврага построил халабуду из подобранных в лесу прутьев. С длинной крючковатой палкой, выструганной из дубовой ветки, что я нашёл на дне оврага после грозы, как бывалый моряк, со старой трубкой во рту, стащенной с чердака, я выходил из своего укрытия наверх, на холмы за оврагом, и без конца вглядывался вдаль, обозревая владения своего острова. Я представлял себе, что вокруг – шумит и волнуется не трава, а океан; над головой кричат не сороки, а чайки и качают длинными узкими листьями не какие-то там обыкновенные калины и берёзы, а пальмы. Слушая, как где-то совсем близко по многу раз повторяет свою песню кукушка, я мысленно сажал её себе на плечо, и это уже был говорящий белый какаду, и мы разговаривали с ним по-английски. Английского я не знал, и потому слова приходилось придумывать на ходу. Но попугай не жаловался и, несмотря на то, что каждый раз я обращался к нему с новыми словами, всегда меня понимал.

Потом меня отдали в младший класс гимназии для разночинцев в Смоленске, и, когда я спросил маму, кто такие разночинцы, она сказала, что это дети отставных солдат и непривелигированных дворян, которые не поступают на государственную службу по предписанию, не имеют поместий и потому должны жить за счёт своего ума, а не по принадлежности к барскому сословию.

Она говорила это, пока мы ехали на извозчике от Талашкина до местечка Рай. Нас сильно трясло, пыль с дороги попадала мне в нос и скрипела на зубах, а в светло-серых глазах матери пряталась горечь, и голос у неё два раза чуть дрогнул – на слове «не имеют», и на фразе «своим умом». Из этого объяснения я понял, что рассчитывать на чужую помощь мне не придётся, что мы благородные, но бедные, и что зарабатывать на жизнь надо своим умом. Только что для этого надо будет делать, я не знал.

А ещё мне показалось любопытным упоминание о детях отставных солдат.

– А кто у нас был отставным солдатом? – спросил я маму, когда извозчик подкатил к версте с надписью «Рай». – Конюх Лесовой?

Такая у него была фамилия – Лесовой Пётр Петрович. Он жил через три дома от нас, пас лошадей, что выкупил от местного помещика, сдавал их в аренду для всякой надобности, посему вёл независимый образ жизни и часто катал меня на каурой кобыле Русалке, после чего иногда приходил к бабушке откушать чаю и посудачить о хозяйственной жизни. Потом они долго играли в карты и пили вишнёвую настойку и даже два раза крепко поругались из-за проигрыша, и бабушка в сердцах кинула в него картами.

– Нет, какой Лесовой?! – возмутилась мама. – Он нам даже не родственник.

И по её досадному тону я понял, что отставным военным мог быть только один человек. Отец, которого я не знал. Я не хотел её злить и потому ничего о нём не спросил.

Позже, из разговора матери с директором гимназии по фамилии Дудка, – невысоким человеком в длиннополом сюртуке, щурившимся на свет подобно кроту и смешно кивающему лысой головой в такт собственным словам, – я впервые услышал упоминание имени морского офицера Тоёды Райдона и сразу понял, что это имя было как-то связано со мной, несмотря на то, что раньше я этого имени никогда не слышал и что записали меня в реестре учеников гимназии Акимом Родионовичем Белозёрцевым. Из разночинцев.

2

Теруко внимательно смотрела на только что распустившиеся в её маленьком саду хризантемы и не могла на них налюбоваться. Крупные желтовато-кремовые шары, плотно набитые лепестками, как подушка гусиными перьями, стояли в утреннем свету под алмазными каплями росы с гордо поднятыми головами как молчаливые гости из знатного рода. Теруко слегка поклонилась хризантемам и перевела свой взгляд на цветки на уровне me-shita – чуть пониже, чем для высокопоставленных гостей. Всё-таки это были цветы, а не люди. Лучи утреннего солнца стыдливо скользили по их стеблям и перепончатым листьям, добираясь почти до самых голов.

Теруко снова приветственно кивнула хризантемам и сказала им:

– Доброе утро.

«Доброе, утро, Теруко-сан», – прошептали ей в ответ цветы.

Она им улыбнулась и снова почтительно кивнула.

Теруко с детства умела разговаривать с цветами, деревьями и птицами. Отчасти это было у них в роду: её мать и бабушка всегда говорили с природой так, как если бы это были люди. Бабушка – Хэруки-сан – служила при синтоистском храме Сумиёси-тайся, помогая попечителю хризантем и ирисов, когда умер её муж – храмовый садовник; а мать Теруко – Кику-сан – была мастером икебаны и ханакатобы – языка цветов, и лучше её никто не мог собрать разные по форме и цвету растения в одной чаше и так, чтобы цветы не только услаждали взгляд и поднимали зрителю дух, но и повторяли строки знаменитых хокку. И по сей день самой непревзойдённой по простоте и изяществу для Теруко была композиция её матери с тремя дисками белоснежных хризантем, словно разбросанных ветром на пожелтевшем рисовом поле. Казалось, что цветки свесили головы в предосенней грусти, а изогнутые колосья и прямые стебли риса тихо вторят строчкам Басё:


Рушит старуха рис

А рядом – знак долголетия —

Хризантемы в цвету.


Мало-помалу лучи солнца наливались силой нового дня и вскоре вовсю заиграли на кремовых шапках распустившихся цветов. Но что это? Теруко присмотрелась к одной из хризантем, той, что росла чуть в стороне от других. Солнце только сейчас оживило почти полностью распустившееся соцветие, и оно показалось Теруко намного светлее, чем остальные. Она подошла поближе и наклонилась над цветком. Нет, ей не показалось, это не лучи солнца сделали цветок таким светлым. Это был сам цветок – не жёлтый, а молочно-кремовый, с чуть желтоватым отливом, цветом шёлкового тофу, и лепестки у него были не так плотно прижаты к прицветным листочкам, как у других, а чуть оттопырены книзу. Как же так? Неужели она сослепу посадила другой цветок? Такого с ней ещё не случалось. Теруко смотрела на цветок и дивилась своей невнимательности. Вроде бы проверяла семена и черенки и никогда их не смешивала – всё у неё было разложено по аккуратным мешочкам из рисовой бумаги, хранимых на полочках в шкафчике с подарками покойного мужа Тоёда Акиры: фигурками нецуке – трёхлапой жабой, выплёвывающей позолоченную монету; рыбаком с удочкой и корзинкой в руках; саси, подвеской для ключа, птицей счастья на шнурке, задорно расправляющей крылья из треснувшего яйца. Вернее, сейчас только двумя – птицу взял с собой сын на память о доме. В мешочках семена не пересыхали и не набирали влагу из воздуха, и каждый мешочек имел свою надпись, чтобы точно знать, какие цветки, в каких сочетаниях, где и когда сажать.

Теруко тихонько прикоснулась к самозванцу и осторожно заглянула чуть ниже его сердцевинных лепестков. «Ты откуда? – молча спросила она цветок. – Разве это я тебя посадила?» Цветок не ответил. Он тоже заметил своё отличие от других и явно стеснялся своего наряда.

– Мне неловко об этом говорить, но ты выбиваешься из задуманной мной цветочной группы… – прищурила глаза Теруко, обращаясь к цветку. – Здесь весь ряд должен быть желтоватым, и цветки – с плотно прилегающими лепестками, понимаешь?

Самозванец молчал, опустив глаза.

– Совсем скоро осенний праздник хризантем, будут гости. У них отменный вкус на гармонию цветочных грядок. Они не поверят, что я ошиблась. И поэтому мне придётся тебя… – но нет, отчего-то у неё сжалось сердце, и она не смогла вымолвить строгий приговор незнакомцу.

Она наклонила голову, показывая, что на сегодня их разговор окончен и что ей необходимо подумать, встала с шёлковой подушечки – подарок бабушки Хэруки-сан, – которую всегда подставляла под колена, работая и разговаривая с цветами, и зашла в дом.

Но на этом сюрпризы не закончились. Днём она получила письмо от сына. Он сообщал, что пока не сможет приехать, у него дела, хотя раньше обещал быть с ней на празднике хризантем. А вечером в её сад залетела хототогису, птица-время, что случалось крайне редко. Во-первых, потому что город рос, шумел извозчиками и крикливыми торговцами рыбой, и пугливые птицы всё реже и реже залетали в её сад. А во-вторых, хототогису прилетала только ранним летом и, спрятавшись в ветках сосны, начинала свою таинственную песню, когда ей было, о чём рассказать. Чаще всего эта песня была о тоске умерших душ по родине, потому что хототогису не имеет гнезда и вечно скитается по разным краям, одинокая и неприкаянная. Теруко выглянула в сад проверить – не померещилась ли ей хототогису осенью. Но нет – словно заметив хозяйку сада, птица тоже выглянула из-за колючей сосновой ветки и протяжно пропела несколько раз «Хо-то-то-ги-су, не вернуться ли домой?»

Теруко мысленно спросила птицу: «Что ты делаешь в эту пору у меня в саду?» А та повертела серой головкой из стороны в сторону и, блеснув чёрным глазом, будто усмехнувшись, прокуковала: «Родная душа тебе шлёт привет», – и упорхнула. Теруко закивала было головой – не иначе как бабушка Хэруки-сан вспомнила о ней, за ошибку в саду пожурила. А птица неожиданно вернулась и, пролетев мимо не задвинутой до конца перегородки дома, настойчиво прокричала: «Не та душа, другая!» – и пропала в темноте сада.

3

Светлана Белозёрцева росла непоседливым ребёнком. Учиться она не хотела, нянек не слушалась, часто удирала со двора с уличной ребятнёй, в общем, вела себя совсем неподобающе дочке помощника председательствующего земского совета. Хоть чин папаши – Алексея Александровича – и был больше условным, чем статусным, по мнению окружающих, молодой девице всё-таки не следовало вести себя как атаману-разбойнику (как называла Светлану её мать – Наталия Игнатовна). Но дочь только отмахивалась.

Она и внешностью была приметной. Густые каштановые волосы лихо закалывались на макушке, чтоб не мешали всякий раз, когда она выбегала на двор в сорочке и наспех накинутом капоте, чтобы умыться колодезной водой. На бледноватом, чуть удлинённом лице с неожиданно ярким румянцем выделялись светло-серые глаза – большие, пытливые, с озорными искорками. Они так и искали, что бы такое вытворить. И, повинуясь неукротимому духу вечного поиска приключений, их обладательница неизменно вытворяла что-нибудь эдакое. Скакала на лошади без седла. Отменно стреляла из арбалета – его смастерил для неё дядька Паприкин, по чертежу из книги господина Незнамцева «Как изготовить старинное оружие собственными усилиями». Выписала из Смоленска мсьё Глико, обрусевшего француза, для обучения фехтованию. И вот ещё выдумала: вдруг ни с того ни с сего стала самостоятельно учить японский язык по учебнику святителя Николая, в миру Ивана Дмитриевича Касаткина – что был родом из их мест и отбыл с миссионерской целью в нехристианскую и, следственно, дикую страну Японию.

С этого учебника всё и началось. Взбрело вдруг девице Белозёрцевой в эту самую Японию съездить и самолично познакомиться и со святителем Николаем, и с загадочной страной.

– А что, – заявила Светлана мамаше, крутя воображаемой рапирой перед зеркалом, – и поеду. Сколько мне здесь сидеть, в Талашкине? Одно и то ж, всё время. Куры на дворе, ревеневый пирог, да сплетни про соседей. Скукота. А там…

– А что там? – перебила её Наталия Игнатовна, отложив вязанье. – Что там?

– А там… – повторила мечтательно Светлана. – Там… да я сама не знаю, что там, вот оттого и хочется там побывать.

– Да хоть бы на воды съездила или в Париж.

– Па-а-ри-и-иж… – разочарованно протянула Светлана, будто речь шла о какой-нибудь захудалой деревушке. – Отчего туда ехать, коли все наперёд знаю? От мсьё Глико. Монмартр. Елисейские. Кафешантаны. Башня монструозная на гнутых ножках.

– Какая, какая? – удивилась Наталия Игнатовна.

– А такая, – огрызнулась Светлана. – Монструозная. Как чудовище из сказки. И вообще, маман, Франция – это несерьёзно. Шляпки, иголки, каблуки, – она презрительно фыркнула. – А Япония, маман, это… – она мечтательно сощурила глаза и добавила: – Япония – это страна самураев! – и тут же ещё пуще принималась вертеть рукой как рапирой.

– Тише, тише, несносная! – замахала руками Наталья Игнатовна. – Зеркало разобьёшь! В сад иди, что ли, упражняться. Всё пустое. Всё воображенье твоё.

– И совсем не воображенье, – вскинула голову Светлана. – Я знаю, что Япония – страна чудес.

В том, что Япония была страной чудес, Светлана не сомневалась. Про то читала книги, которые ей привёз всё тот же мсьё Глико, чтобы показать настоящие самурайские мечи на картинках – катана, вакидзаси. Синто. Но в книге Светлану заинтересовали не столько мечи, сколько рисунки воинов, их замысловатая амуниция и героические лица. Одни смотрели ей прямо в глаза, гордо и благородно, а другие были до ужаса страшны. Лица некоторых лишь едва показывались из-за решётчатых окошечек амигаса – конусообразных шляп из бамбука, а у иных практически не были видны, и потому воины походили не на людей, готовых к битве, а на жуткие мифические божества без лиц, которые внушали противнику панику ещё до начала боя.

Но даже не это больше всего поразило Светлану. Более, чем другим, она была поражена упоминанием о самурай-девицах, в боевых искусствах не уступающим мужчинам и сумевшим тем не менее сохранить женственность и некую хрупкость своего облика.

Особенно её поразила история Хангаку Годзен – искусной воительницы, отважно сражавшейся против могущественного сёгуна Минамото, столь же смелой, сколь и прекрасной, как лилия в саду. Поражённая стрелой и захваченная в плен красавица и тут умудрилась одержать сокрушительную победу. Асари Ёсито, помощник Минамото, был сражён отважностью и красотой девицы-воина и вместо казни предложил ей руку и сердце.

Это будоражило и странно кружило голову Светлане. Как не похожи были люди в книжках мсьё Глико на тех, что окружали и составляли её быт! На всех этих приказчиков, разбитных молодчиков, невежественных и бестолковых, помышляющих только о собственной наживе, и даже на образованных, но пустых претендентов на её руку и сердце, среди коих было двое – сын помещика Кожакаева Капитон из соседнего уезда и слушатель инженерных курсов Петя Самулейкин. Первый был неуклюж, глуп и по-деревенски расчётлив: каждый раз даря ей подарки – брошь или же коробку конфет, – всегда приговаривал про себя их цену, как бы невзначай, но так, чтоб и Светлана или Наталия Игнатовна ненароком услышали; а второй, хоть его фамилия и начиналась с того же слога, что и слово самурай, был трусоват, часто моргал и крестился во время грозы, как простая деревенская старуха, да к тому же не блистал привлекательной для молодого человека статью – был хил, бледен и часто надрывно подкашливал в надушенный платок, отчего Наталия Игнатовна, дождавшись, пока он уйдёт, говорила дочери со вздохом: «Mon cher 22
  Моя дорогая. Франц.


[Закрыть]
, у него чахотка».

Вдоволь насмотревшись на Капитона и Петю во время их удручающих визитов, Светлана бежала в спальню, кидалась в отчаянии на кровать, нервно закусывала ленту от косы и находила утешение лишь в упоительном чтении, уносящим её далеко-далеко, за море. Там, за синими далями, мужчины были благородны и немногословны, а женщины – строги и величавы. Невозможно было представить их болтающими вздор за чаем с пирогом или часто крестящимися во время грозы. Не в силах оторвать глаз от портрета Хангаку Годзен, Светлана втайне сравнивала прекрасную дочь войны с собой. В десятый раз перечитывая историю замужества Хангаку, она то и дело срывалась с постели, подскакивала к зеркалу и, закрепив волосы на затылке сложенным веером, наподобие японской причёски, закутывалась в тяжёлую портьеру, пытаясь принять такую же величавую позу, как у той, что невозмутимо смотрела куда-то мимо неё с книжной страницы.

«Я тоже, тоже так смогла бы!» – думала восторженная талашкинская амазонка, и в какие-то минуты ей казалось, что они чем-то схожи – загадочная Хангаку и она, Светлана Белозёрцева, и что у них обеих – это же ясно! – в глазах пляшут абсолютно схожие, задиристые огоньки.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14