Татьяна Фаворская.

Фаворские. Жизнь семьи университетского профессора. 1890-1953. Воспоминания



скачать книгу бесплатно

Нам тоже хотелось спать, но красота раннего утра, вид Павлова, красиво раскинувшегося на высоком берегу, скоро прогнали сонливость. Запели петухи, залетали чайки над рекой, задымились трубы в павловских домах, народ просыпался; грузчики продолжали спать. Высоко поднявшееся солнце светило им прямо в лицо, но это ничуть им не мешало. Часов в шесть мы покинули пристань и пошли бродить по Павлову, перешли мост через Тарку, поднялись по длинной, довольно крутой улице, по которой отец так часто катался на лыжах, на санках и сбегал босиком к реке. Посмотрела я дом, в котором он родился и провел свое детство, побывали мы и около собора, в котором отец Евграф каждодневно служил обедню и всенощную, показал мне Алексей Евграфович и могилы родных в саду около собора. Затем пошли мы с ним на кручу, посидели там на скамейке, около которой земля была усыпана шелухой от подсолнухов, которые павловские обитатели лузгают там по вечерам и по праздникам. Вид оттуда был замечательный. Между тем наступило настоящее утро, можно было идти нанимать лошадей и ехать в Епифановку, имение Андрея Евграфовича, названное так в память наших предков, носивших такую фамилию.

Андрей Евграфович был присяжным поверенным (адвокатом) и общественным деятелем, он вступил в организованную после революции 1905 года партию октябристов, названную так в честь Манифеста 17 октября. Он мечтал попасть в Государственную думу и купил необходимое для земельного ценза количество земли в окрестностях Павлова, построил там дом на берегу небольшого озера, завел там хозяйство, устроил пасеку, которой заведовал опытный пчеловод. Пахотной земли там было немного, добрая половина имения представляла собой голые песчаные холмы. Когда-то они были покрыты сосновым лесом, но потом были хищнически вырублены, отдельные оставшиеся сосны отстояли так далеко друг от друга, что не могли обсеменить находившийся между ними сыпучий песок. Андрей Евграфович проектировал засеять эти пески сосной, но руки не дошли; если же не покупать эти холмы, то количества земли в Епифановке было недостаточно для ценза.

В последнем письме, которое мать нам послала, она писала, что выходила гулять в университетский сад, сидела там на скамейке и прочла манифест о роспуске второй Думы. При выборах в третью Думу Андрей Евграфович был избран как член партии октябристов (фото 38). Ко времени нашей поездки дом в Епифановке был уже построен, хозяйство налажено, и Андрей Евграфович звал нас и Тищенко посмотреть его имение. Почти одновременно с нами приехала в Епифановку Елизавета Евграфовна с Андрюшей, Володей и Митей. Они ехали туда по железной дороге до Горбатова, уездного города, ближайшего к Епифановке. Не помню, сколько верст было от Павлова до Епифановки, помню безотрадные печальные холмы с чахлыми сосенками, заливные луга с зарослями цветущего шиповника. Заслышав наши колокольчики, навстречу нам прибежал Андрюша. В каком он был виде! Глаза как щелки, лицо распухло, руки как подушки, около ногтей и на веках капельки крови – это его искусали комары и, особенно, мошки.

Меня они тоже потом покусали, но все-таки не так ужасно, а на отца их укусы не действовали, – должно быть, правда, в детстве он их так усиленно кормил, что у него выработался иммунитет на всю жизнь.


Фото 38. Андрей Евграфович Фаворский, член III Государственной думы. 1907 г.


Дом в Епифановке был незатейливой архитектуры, но комнаты были большие, вместительные. Дом стоял на берегу озера, комаров и мошек и там было довольно, но окна были затянуты сетками, так что в комнатах можно было спасаться от этого бедствия. Озеро было рыбное, но дно было довольно илистое, в этом иле раздолье было карасям и линям, но когда нас за обедом угостили жареным линем, он мне не понравился, на вкус он сильно отдавал тиной.

Андрей Евграфович и Ольга Владимировна были очень нам рады. Ольга Владимировна была очень радушная хозяйка, но хозяйство у нее всегда шло как бог на душу положит. Она не умела требовать и не всегда рационально все устраивала. Но она была такая добродушная, доброжелательная, не любила стеснять свободу своих гостей, что у нее в доме все чувствовали себя очень уютно. После обеда мы с Андрюшей спустились к озеру, и он предложил мне покататься, но не на лодке, таковой там не оказалось, а на ботничке – небольшой плоскодонной посудине. Я храбро согласилась, и мы объехали почти все озеро; ботничок этот был довольно неустойчив, а если бы он перевернулся, я бы камнем пошла на дно. Потом мы рассматривали хозяйство Андрея Евграфовича, его пасеку, гуляли по лугам, где цвел шиповник – белый, розовый и желтый, где росли крупные душистые ландыши и чудесные незабудки. Вечером мы рано легли спать, после бессонной ночи и дня, проведенного на вольном воздухе, мы с отцом крепко спали, несмотря на писк комаров, которые все же умудрились попасть в комнаты. На следующий день мы распростились с хозяевами и поехали в Павлово вместе с Елизаветой Евграфовной и мальчиками. Там мы побывали опять около собора, даже снялись около могил, а затем пошли к знакомому отца, купцу Карачестову. Отец расспрашивал его о павловских кустарях, об их работе, о сбыте изделий, вспоминал своих товарищей. От Карачестовых Елизавета Евграфовна с сыновьями поехала в Епифановку, а мы с отцом наняли тарантас (безрессорные дроги, на которых укреплена плетеная из ивовых прутьев повозка), и поехали в Горбатов, на железную дорогу. Дорога шла почти все время лесом – узкая проселочная дорога, которую то и дело пересекали корни деревьев. Наш тарантас так подпрыгивал на этих корнях, что нам приходилось крепко держаться за боковые стенки нашего экипажа. Лес был густой, высокий, верхушки деревьев почти смыкались над дорогой, так что солнце почти не проникало через навес из ветвей.

Несколько раз нам попадались, немного отступя от дороги, могильные голубцы – большие деревянные кресты, с двух сторон, как крышей, покрытые двумя досками. Лес был мрачный, голубцы угрюмо темнели, корни как змеи извивались на дороге. Растрясло нас ужасно, и мы были очень рады, когда приехали наконец в Горбатов и сели в поезд, чтобы ехать в Москву. Горбатов – маленький невзрачный городишко, смотреть там было нечего, а знаменитые черные горбатовские вишни еще были зеленые.

В Москве мы пополнили наш запас подарков, купили матери брошку с хризолитами[201]201
  Хризолит – полудрагоценный камень (самоцвет). Цвет от желто-зеленого до оливково-зеленого с характерным золотистым оттенком.


[Закрыть]
, которую я сейчас ношу, и купили кое-что домработницам. Марии Павловне мы привезли из Казани синие вышитые золотом бархатные домашние туфли на высоком каблуке. На следующий день утром мы были уже дома! Нужно ли говорить о том, как мы с матерью обрадовались свиданию – рассказам, разговорам не было конца.

Была уже половина июня, у матери уже все было собрано и закуплено для отправки на дачу, и несколько дней спустя мы уехали в Безо. Этим летом мне было скучно в Безо без моей милой Луизы. Других подруг мне там не находилось, хотя я и была знакома со многими русскими и немецкими девочками. Мне Безо все-таки надоело, восьмой год мы жили там, и все на той же даче. После поездки по Волге меня тянуло куда-нибудь в другие места, к новым людям, а здесь все было одно и то же. За эти восемь лет в Безо произошли, однако, большие перемены, школьное общество объединило немецких и русских дачников, последних вообще стало больше, чем немцев. В школьном доме по вечерам часто устраивались танцы, я туда не ходила, не было подходящей компании. Постоянными посетителями этих вечеров были девочки Ганешины, Леля и Лида. Как я уже писала, они уже несколько лет жили в Безо на Морской улице, там крестьянские дома были огорожены только со стороны улицы, а за этим общим забором они стояли прямо в редком сосновом лесу, довольно близко друг от друга, что облегчало знакомство соседей друг с другом. Только собственные дачи стояли на огороженных со всех сторон участках. Лидия Владимировна Ганешина (сестра моей крестной Ольги Владимировны) была веселая и общительная женщина, несмотря на пять человек детей, из которых Леля и Лида были старшими, впоследствии у нее родилось еще двое детей. Девочки Ганешины дружили с девочками Колпаковыми и мальчиками Генглез и Штробинер, у них была веселая, сплоченная компания, но все они были младше меня, и мне с ними было неинтересно. Этим летом в школьном доме был устроен большой базар. Одним из номеров на этом базаре была красивая фарфоровая кукла, возвышавшаяся на особом столике. Подходивший покупал билет и угадывал имя, которое было дано кукле. В случае удачи он получал куклу за бесценок. Но никому не удалось получить такую красивую игрушку, никто не угадал ее имени. Алексей Евграфович предложил назвать ее Енафой, где же было угадать! Желающих угадать было множество, и кукла принесла большой доход, кроме того, в конце базара она была разыграна на аукционе и принесла Обществу еще новые деньги. Отец был очень доволен своей выдумкой.

На этом базаре был Н. Н. Соковнин, который приехал погостить к нам на три дня и сопровождал меня в качестве кавалера. Он был лет на двадцать старше меня, но он хорошо относился к отцу и вообще к нашей семье, и потому за неимением лучшего интересовал меня, тем более что я слышала о нем всегда самые лучшие отзывы как о человеке. В частности, рассказывали о том, как Николай Николаевич относился к своему недавно умершему отцу. Отец его жил в имении, полученном Николаем Николаевичем в наследство от матери. Отец его женился потом на другой, и на это имение не имел никаких прав. Живя в имении, он так хозяйничал, что растратил деньги Николая Николаевича. Его сводные братья советовали ему взять управление имением в свои руки, отстранить отца, он же им отвечал: «Как же я его отстраню? Ведь я его люблю, а это его убьет!», – и продолжал платить долги отца. После смерти отца у него вместо десяти тысяч осталось всего две.

Гораздо больше Николая Николаевича мое воображение занимал Константин Александрович Полевицкий[202]202
  Полевицкий К. А. впоследствии стал профессором Ленинградского сельскохозяйственного института.


[Закрыть]
, брат той симпатичной артистки, о которой я писала. Он был очень красив, с большими темными глазами и темными вьющимися волосами, голос у него был очень приятный. Я не была знакома с этой семьей и видела его, только когда он проходил мимо нас, а также на спектаклях, где он тоже участвовал в представлениях. От Маргариты я знала, что он знаком с Вуколовыми, в частности с их дочкой Олей, и это меня огорчало, я ее считала пустой и легкомысленной. Константин Александрович учился в Институте гражданских инженеров[203]203
  Институт гражданских инженеров — ныне Санкт-Петербургский государственный архитектурно-строительный университет.


[Закрыть]
, у них тогда была очень красивая форма с темно-вишневыми кантами. Мои беспредметные до того девичьи мечты обращены были на Константина Александровича.

В конце лета в моей тетради появляются тревожные записи относительно здоровья матери. И отец, и она сама стали беспокоиться о состоянии ее здоровья, она стала много кашлять, температурила, худела и беспокоилась об обратной дороге, так мало у нее было сил. Я как-то вдруг это все заметила и ужаснулась. Тревога за мать все время жила в моей душе, но легкомыслие молодости и внешние впечатления брали свое, и я продолжала жить так же, как и раньше: занималась, читала, мечтала.

В гимназии в этом году все было по-другому. Мы учились в восьмом, дополнительном педагогическом классе, все вместе занимались только некоторыми предметами – психологией, законоведением, педагогикой, дидактикой, – а затем каждый занимался по той специальности, которую выбрал: математикой и физикой, русским языком, французским, немецким. По каждой специальности изучалась методика преподавания данного предмета и давался пробный урок в одном из младших классов. Кроме урока по своей специальности, каждая должна была еще провести занятие по объяснительному чтению в одном из приготовительных классов (у нас было три приготовительных класса: младший, средний и старший) и бывать на уроках в этом классе, знакомиться с девочками. Я выбрала специальность «математику» и «физику», Липа – «французский язык». Вначале я решила заниматься еще и французским языком, но потом бросила, слишком много было дела. Вместе со мной математикой и физикой занимались Хела Ленц, Маруся Луценко, Ирина Старынкевич, Адя Трейман, Лиза Шевырева и Женя Шлезингер. Физику нам преподавал А. А. Добиаш, а вот с математикой возник вопрос, кого нам дать: Д.Д. Франка или М. А. Образцова. Образцов был, вероятно, более знающим, но мы его не любили, считали скучным и старомодным. Д. Д. Франк был моложе, мы с ним дружили и просили Н. А. Макарову, которая после смерти Э. П. Шаффе стала нашей начальницей, чтобы математикой с нами занимался Д. Д. Франк. Он был польщен нашим выбором, но сам нам признался, что высшую математику он не преподавал и будет ее учить вместе с нами, а за советами и помощью будет обращаться к А. А. Добиаш. Преподавателем психологии был Андрей Николаевич Римский-Корсаков[204]204
  Римский-Корсаков А. Н. (1878–1940) – музыковед, музыкальный критик, философ, впоследствии преподаватель Петроградского университета.


[Закрыть]
, средний сын композитора, совсем молодой еще человек. Законоведение нам преподавал Виктор Эрастович Добровольский, пожилой военный юрист с очень красивым, умным лицом, очень культурный и светский человек, обходившийся с нами как со взрослыми барышнями. Хотя мы с Липой по-прежнему любили друг друга, но мы теперь меньше бывали вместе, тем более что они уехали из Университета в Горный институт, да и в гимназии у нас появились разные интересы. В моей группе я дружила с Ириной Старынкевич, Лизой Шевыревой, Хеллой Ленц и Марусей Мущенко, в особенности с Ириной. 26 сентября был гимназический акт, и нам вручили медали. Отец первый раз пришел в гимназию и присутствовал на этой церемонии.

Этот год был еще особенным еще и потому, что в этом году закончилась отделка нового здания гимназии, в котором теперь помещается 21-я школа. Мы переехали туда уже после Нового года, а все первое полугодие занимались в старом здании, причем наш класс помещался в так называемом маленьком зале, где всегда стоял рояль. На переменах почти всегда за рояль садилась наша новая соученица Марина Римская-Корсакова, которая окончила семь классов в Кронштадтской гимназии и поступила к нам в восьмой класс. Вместе с ней поступила оттуда же Люба Сухова. У Марины был небольшой, но приятный голос, и она постоянно пела нам на переменах разные романсы, чаще всего мы слушали «О, если б ты сюда вернулась снова» и «Скоро, увы, проходят дни счастья, их заменяют печальные дни».

Я забыла написать, что кроме тех предметов, которые я перечисляла, мы занимались еще русской и французской литературой. Herr Neumann, который преподавал нам немецкую литературу все эти годы, серьезно заболел, так что немецким мы не занимались. Ему необходимо было поехать на курорт, но не хватало денег; тогда мы решили отдать ему наши золотые медали на лечение. Родители пожалели медалей и выдали нам их стоимость, которую мы и переслали Herr Neumann. Помимо литературы, мы занимались еще и Законом Божьим. Уже в седьмом классе вместо любимого нами батюшки отца Фокко, которого убрали за слишком вольные мысли, у нас был отец Поспелов, типичный блюститель гимназических душ, он же занимался с нами и в восьмом классе. Мне он очень не нравился. Дома я продолжала заниматься с Miss Violet и Маргаритой. После Италии Miss Violet чувствовала себя гораздо лучше, на следующее лето она собиралась поехать навестить своих родственников в Англии. Маргарита по-прежнему ходила после нас к Вуколовым – обедала у нас, а после я часто провожала ее до Тучкова моста. Я с нетерпением ждала вторников и пятниц, когда она приходила, чтобы иметь возможность поговорить с Маргаритой о Константине Александровиче и Оле Вуколовой. Маргарита несколько раз встречала там Константина Александровича, ей было ясно видно, что ходит он туда из-за Оли. Я этим очень огорчалась, называла в своей тетради Олю «пустышкой с косой» (у нее была хорошая, мягкая коса).

В квартире Коноваловых поселились теперь Тищенко. Вячеслав Евгеньевич теперь был профессором аналитической и технической химии[205]205
  С 1907 г. В. Е. Тищенко – профессор кафедры технической химии.


[Закрыть]
; в большую комнату, где жили девочки Коноваловы, въехал новый лаборант Алексея Евграфовича, Лев Михайлович Кучеров. В квартире, в которой жили Тищенко, временно поселили посторонних лиц, ее оставили для будущего нового профессора кафедры неорганической химии, так как Д. П. Коновалов больше не читал лекций, его временно замещал Александр Александрович Яковкин[206]206
  Яковкин А. А. (1860–1936) – химик, чл. – кор. АН СССР с 1925 г. Занимался теорией растворов.


[Закрыть]
, профессор Технологического института, который читал неорганическую химию и на ВЖК. Летом был произведен ремонт коноваловской квартиры, от большой гостиной, в которой было три окна, отделили комнату и там поместили Андрюшу. Он в этом году кончил гимназию, но не Ларинскую. Уже несколько лет и он, и его братья учились в частной Лентовской гимназии, я тогда не допытывалась о причинах перехода, мне казалось, что в частной гимназии должно было быть лучше поставлено преподавание (как у нас в гимназии), но, судя по рассказам Андрюши, никаких преимуществ в этой гимназии не было, только дисциплина была слабее. Андрюша часто приходил ко мне по вечерам, и мы играли с ним в шахматы. Он собирался поступать в Университет на историко-филологический факультет.

С уходом Д. П. Коновалова[207]207
  Д. П. Коновалов покинул Петербургский университет в феврале 1907 г.


[Закрыть]
отец стал главою всех университетских химиков, имя его уже было широко известно как в России, так и за границей. Лучшим отдыхом для Алексея Евграфовича по-прежнему была охота. Еще со времен пребывания его преподавателем Михайловского артиллерийского училища отец состоял членом военного общества охоты и несколько раз в год ездил охотиться в принадлежащие ему угодья. Весной он любил ездить на тетеревиный и глухариные тока, на тягу вальдшнепов и привозил нам этих красивых птиц. Зимой он ездил на облавы зайцев, привозил обычно по нескольку штук, так что хватало и нам, и Тищенко. Один раз он привез рыжую лисицу, сделанный из ее шкурки коврик несколько лет лежал на рояле. Ездил один раз и на медведя, но безрезультатно. Когда он возвращался с охоты, от всей его охотничьей амуниции приятно пахло порохом, болотной тиной, влажной кожей. Возвращался он всегда оживленный, показывал свои трофеи и рассказывал о своих впечатлениях. На облавах гонщиками обыкновенно бывали крестьяне из ближайших деревень, которыми руководили егеря. Один раз в качестве гонщиков были взяты солдаты из расположенной поблизости воинской части. По окончании облавы походные кухни привезли солдатам обед, и начальство предложило охотникам отведать солдатского хлеба и соли. Может быть, такое угощение было предвидено заранее, может быть, и нет, во всяком случае, на этот раз солдатский обед был очень хорош: жирные щи с мясом и каша с маслом. Отец всегда не прочь был хорошо покушать, любил все острое, соленое. Он часто повторял русскую поговорку: «Кто ест солоно да горько, умрет не сгниет». В этом отношении он был полной противоположностью В. Е. Тищенко. Я помню, как один раз за все время мы по какому-то случаю, вернее всего из-за болезни домработницы, обедали у Тищенко. Я привыкла к нашему столу, к жирным наваристым супам, к тому, что ко второму всегда был какой-нибудь, часто довольно острый, соус, и меня поразил обед, который нам подали у Тищенко: на второе был антрекот (отварное мясо) с отварным картофелем. У нас к такому мясу всегда подавалась подливка с хреном, здесь же кроме мяса с картошкой ничего не было. Сухая эта пища никак не шла в мое горло, и я оставила половину своей порции на тарелке.

Раза два в год Алексей Евграфович простужался и болел гомерическим насморком. В таких случаях он сидел тепло одетый у себя в кабинете: вместо носовых платков он просил дать ему старое мягкое полотенце, чтобы не так больно было вытирать распухший и покрасневший нос. Насморк этот продолжался четыре-пять дней и среди учеников Алексея Евграфовича носил название «профессорского насморка». Ни повышением температуры, ни какими-либо осложнениями эти насморки обыкновенно не сопровождались.

Когда открылась Третья Дума, в Петербург приехал избранный в нее от партии октябристов Андрей Евграфович и поселился у Тищенко. Андрей Евграфович был очень занят, но время от времени приходил к нам по вечерам. Отец избегал с ним разговоров на политические темы, так как не сочувствовал его политическим взглядам и не хотел с ним ссориться. Помню, однажды у нас в гостях одновременно с Андреем Евграфовичем была Л. А. Вуколова, которая повела с ним спор в такой резкой форме, что всем окружающим стало не по себе. Несколько раз приезжала к Андрею Евграфовичу Ольга Владимировна. Удивительно она была милая, они с матерью любили друг друга, и она часто проводила у нас вечера.


Фото 39. Ольга Владимировна с сыновьями Владимиром и Максимом


Жизнь Ольги Владимировны была нелегкой. Характер у Андрея Евграфовича был тяжелый, властный и суровый. Алексей Евграфович в этом отношении был несколько похож на старшего брата, но у него было гораздо больше мягкости, сердечного отношения к детям. Сыновья Андрея Евграфовича и Ольги Владимировны были совершенно разные: старший Владимир был похож на мать и лицом и характером, от нее же он получил в наследство и художественное дарование. Дед его, Владимир Осипович Шервуд, был талантливым художником-архитектором, да и сама Ольга Владимировна рисовала и писала маслом и акварелью небольшие картинки. Две из них – букет полевых цветов и розы – она подарила нам. У меня до сих пор цела небольшая чашечка, расписанная ею, васильки и колосья на чашечке и на блюдечке очень красивы (фото 39).

Когда Володя окончил гимназию, Андрей Евграфович настоял, чтобы он поступил в Университет, но Володя его не окончил, он занялся своим художественным образованием в Москве, ездил и за границу. Его мягкость и доброта привлекали к нему товарищей, молодых художников. Те небольшие деньги, которые ему давал отец, он раздавал постоянно нуждавшимся в деньгах начинающим служителям искусства. Он раздавал не только деньги, но одежду и разные вещи. Среди его товарищей были не только русские, но и иностранцы; помню, постоянно говорили о его товарище – венгре Кише, которому он особенно покровительствовал. Андрей Евграфович косо смотрел на такой образ жизни сына, но благодаря мягкости характера Володи до конфликтов у них дело не доходило. Не так обстояло дело со вторым сыном – Максимом, он лицом и характером походил на отца. Андрей Евграфович отдал его в немецкую школу. Учился Максим плохо, чем старше становился, тем больше грубил отцу, зная, что отец хорошо зарабатывает, он требовал у отца денег. Отношения между ними становились все хуже, Ольга Владимировна в отчаянии решила отправить Максима в Петербург, чтобы он поступил в ту же гимназию, в которой учились Тищенко.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20