Сбой по шкале Ланиакеи или космический подзатыльник

Таша Бариндова

Сбой по шкале Ланиакеи или космический подзатыльник

ГЛАВА 1. ЭРР

ГЛАВА 1. ЭРР

Шаттл Эрра висел над чёрной планетой уже третьи сутки по местному времени. Внизу, под слоем аспидно-фиолетовых облаков, простирался метановый океан. При тусклом свете звезды красного карлика его поверхность напоминала ртутную плёнку, натянутую между скалами, — она жадно глотала скудные лучи, не отражая ни блика.

Из океана торчали графитовые скалы, покрытые фосфоресцирующим мхом, по которым почти незаметно ползали плоские существа, похожие на ожившие каменные блины. Они не имели ни глаз, ни конечностей, лишь едва заметно пульсировали краями, вбирая микроэлементы из светящегося мха.

«Камнееды», как про себя называл их Эрр, находились на доразумной стадии развития. По расчётам Архитектоники, им оставалось ползти к осознанию собственного существования ещё около восьми миллионов местных лет.

Древняя цивилизация Синтари, к которой принадлежал Эрр, когда-то прошла такой же путь — от слепых инстинктов до технологической темницы, едва не ставшей для неё могилой. Теперь, повинуясь древнему космическому закону и внутреннему зову, его народ взял на себя миссию направлять молодые цивилизации на безопасный путь развития.

Куратор Эрр работал в этом секторе уже более тысячи циклов. В его задачи входила опека ключевых существ: тех, кто рождался с искрой, чтобы однажды стать двигателями прогресса.

Сущности-катализаторы могли принимать разные формы органической жизни — от доминантного хищника до существа из плазмы. Эрр помнил один случай, когда такой катализатор воплотился в сгусток ионизированного газа на планете с кислородной атмосферой.

Плазма была его физическим телом — самым эфемерным, и оттого самым ярким. Тот «носитель» прожил всего несколько мгновений, но успел перестроить магнитное поле целого континента, прежде чем рассеяться.

Но какой бы ни была форма, суть оставалась неизменной: воплощаясь в биологические оболочки, катализаторы почти всегда забывали свою космическую природу, запертую в материи тел и плену инстинктов. Разблокировка памяти могла занимать столетия, и когда очередная сущность застревала на пороге прозрения, в дело вступал куратор.

Закреплённый за Эрром сектор сверхскопления Ланиакея — гигантской паутины галактик — вмещал в себя огромное множество миров на разных стадиях пробуждения. Планета камнеедов была лишь одной из тысяч.

Но курировать здесь пока было некого. Эрр только наблюдал, собирал данные и сверял их с прогнозом.

ГЛАВА 2. НОВАЯ МИССИЯ

ГЛАВА 2. НОВАЯ МИССИЯ

На шаттле стояла тишина, изредка нарушаемая потрескивающей от холода обшивкой.

Датчики беззвучно фиксировали движение камнеедов со скоростью примерно одного метра в местные сутки. Плановый мониторинг близился к завершению.

Одна из каменных лепёшек перестала пульсировать — её биополе угасло. Эрр механически отметил в протоколе: естественный цикл завершён, причина — истощение клеточного ресурса. Он не чувствовал ни эмпатии, ни сочувствия. Только лёгкую скуку: куратор уже и не помнил, когда в последний раз видел на этой планете что-то, достойное его внимания. Камнееды не умели удивлять. Они просто ползли, пульсировали и умирали — так же тихо, как жили.

Панель управления шаттла мягко замерцала, сигнализируя о том, что мониторинг завершён. Эрр уже собирался сворачивать протокол и возвращаться на базу, когда из центра пришёл сигнал о новом «застрявшем»:

«Павел Николаевич Яблочков. Мужчина, 28 лет, инженер-изобретатель. Цель — создание стабильного источника света на планете Земля. Сроки совершения ключевого открытия критически сжаты».

Эрр отключил наблюдательный контур. Камнееды остались внизу — медленные, бессловесные, ещё не знающие, что смертны. О них можно будет подумать через восемь миллионов лет.

Сейчас же его курс был направлен на голубую планету.

ГЛАВА 3. ПЛАНЕТА «ИНКУБАТОР»

ГЛАВА 3. ПЛАНЕТА «ИНКУБАТОР»

Объект в секторе 78R-3 по галактическому реестру кураторы между собой называли планетой «Инкубатор» — место, где разум только-только вылезал из колыбели и уже норовил её сломать.

Гамма-приматная цивилизация доосевого периода — так по шкале Ланиакеи определялся уровень развития местных разумных существ, именующих себя людьми. «Детский сад», если пользоваться их собственной терминологией.

Эрр наблюдал за людьми с того момента, как они начали активно наращивать технологии — быстрее, чем успевали понять, к чему это приведёт. Земля уже похоронила не одну цивилизацию, и каждый раз причиной было одно: технологии росли быстрее, чем осознание ответственности за их использование.

Контроль землян требовал особого подхода. Пожалуй, самого утомительного за всю практику Эрра. Люди с их непредсказуемым потенциалом то и дело нарушали равновесие куратора. Их иррациональность фонила помехой в чётких импульсах миссии.

И всё же Эрр ловил себя на мысли, что возвращается сюда с интересом, которому не находил объяснения. Эти существа раздражали его. Но почему-то именно их хаос ощущался как самый живой во всём вверенном ему секторе.

ГЛАВА 4. ТАХИОННЫЙ СДВИГ

ГЛАВА 4. ТАХИОННЫЙ СДВИГ

Эрр активировал защитный контур, и его тёмно-синее тело, переливающееся звёздной пылью, накрыл прозрачный купол скафандра.

Дисплей вспыхнул неоном, высветив координаты: сектор Ланиакея-7, узел 78R-3. Маршрут: трансгалактический коридор C9. Тахионный сдвиг подтверждён.

Глаза куратора — две чернильные линзы-телескопа без век — сузились, настраиваясь на волну планеты, и его шаттл перешёл в режим тахионного сдвига.

Сначала исчезли звёзды. Реальность за иллюминатором превратилась в струящийся шторм из вытянутых световых линий — как будто кто-то прочертил все звёзды разом одним мазком. В эти секунды Вселенная выглядела так, как, возможно, выглядела в момент своего рождения. Эрр на мгновение позволил себе отвлечься от протокола и просто смотреть. Никому из своих он никогда не признался бы в этом, но прыжок был единственным, что всё ещё вызывало в кураторе что-то, похожее на трепет.

Несколько секунд — и световой шторм схлопнулся обратно, развернувшись в знакомый рисунок созвездий — будто ничего и не было.

Для внешнего наблюдателя космический корабль Эрра просто исчез в одной точке, чтобы через мгновение материализоваться в другой.

ГЛАВА 5. ПАВЕЛ НИКОЛАЕВИЧ ЯБЛОЧКОВ

ГЛАВА 5. ПАВЕЛ НИКОЛАЕВИЧ ЯБЛОЧКОВ

Когда Эрр появился в кабинете изобретателя, стояла глубокая ночь.

Яблочков сидел, ссутулившись, на поскрипывающем стуле и при свете догорающей свечи что-то торопливо, без остановки записывал. Его мастерская, сросшаяся с кабинетом, была завалена химической посудой, приборами и рулонами чертежей.

В этом нагромождении объектов куратор вновь узнал ту аномалию, которую не раз встречал у земных катализаторов на пике продуктивной фазы: внешний хаос, внутри которого всё подчинено невидимой, но несокрушимой логике хозяина.

Синий двухметровый гуманоид с миндалевидными глазами-объективами мог вселить ужас в любого землянина. Поэтому Эрр предпочитал использовать на этой планете фазу низкой плотности, оставаясь невидимым для человеческого глаза.

Куратор замер в двух шагах от стола, сканируя объект. «Запертая молния», — мелькнуло в его сознании.

На Синтари так называли сущностей, которые рождались с потенциалом, для которого телесная оболочка была слишком тесной.

Природа наградила Яблочкова исполинским ростом и внушительной внешностью, но сейчас землянин выглядел так, будто держался из последних сил: тело его истощилось, а осанка сломалась под тяжестью бессонных ночей.

Простая льняная рубашка с закатанными до локтей рукавами сидела на нём мешковато, как чужая. Тёмные пятна от реактивов, которые не отстирывались, въелись в выцветшую ткань. Жилет из грубого сукна едва сходился на широкой груди, а большая голова с высоким лбом и гривой тёмных волос устало клонилась к чертежам.

Яблочков нервно теребил окладистую бородку, то оглаживая её, то пощипывая. Руки у него были крупные, с широкими ладонями, но пальцы слегка дрожали, когда он подносил их к подбородку или перебирал бумаги.

Глаза Яблочкова, воспалённые и красные от недосыпа, изучали исписанные листы с такой одержимостью, что казалось — он пытается прожечь бумагу взглядом. Запавшие щеки и нездоровый румянец делали его похожим на человека, который сжигает себя быстрее, чем успевает есть и спать.

Эрр невольно сравнил землянина с камнеедами. Те умирали так же предсказуемо, как жили. Без борьбы и намёка на то, что их существование вообще имело смысл. А этот изнеможённый человек искрил изнутри таким напряжением, что казалось: если он сейчас взорвётся, от него не останется даже пепла. Яблочков горел так яростно, что его собственное тело не справлялось с этим внутренним огнем.

Протокол куратора был прост и состоял из двух шагов. Первый — получить добровольное согласие, чтобы не нарушить Всеобщий Закон Свободы Воли. Второй — применить «Теменной Удар»: энергоинформационный импульс, открывающий в мозге реципиента шлюзы памяти.

Эрр уже приготовился к стандартной процедуре: телепатический зов, краткие переговоры, импульс. Для землянина его голос, спроецированный прямо в сознание собеседника, должен был прозвучать как собственные мысли.

Но в этот раз всё пошло не по протоколу.

ГЛАВА 6. НЕШТАТНАЯ СИТУАЦИЯ

ГЛАВА 6. НЕШТАТНАЯ СИТУАЦИЯ

Яблочков, почувствовав странное покалывание в затылке, оторвал взгляд от бумаг и вдруг уставился прямо в угол, где стоял Эрр. Не сквозь него, а прямо на него. Биополе изобретателя, истощённое бессонницей и напряжением, легко прошило фазу низкой плотности гуманоида, и он увидел.

— Кто ты? — хрипло выдохнул Павел Николаевич, вскакивая. Его голос прозвучал глухо, будто сквозь вату.

В ментальном поле Эрра вспыхнул тревожный сигнал. Протокол дал сбой: реципиент его увидел, и это всё усложнило. Такого в практике куратора не случалось уже очень давно.

Эрр шагнул вперёд. Яблочков в ужасе отшатнулся, не сводя глаз с синего гостя. Его пальцы сами нащупали на столе холодный чугун пресс-папье.

— Я — куратор...

Голос — громкий, с металлическим эхом — прозвучал прямо в голове изобретателя. Яблочков вздрогнул, и пресс-папье нервно дёрнулось в его руке.

Чтобы не напугать землянина ещё больше, Эрру пришлось перейти на вербальный способ контакта. Мембрана в области его рта ожила, с трудом подбирая грубые звуки для этого примитивного способа общения.

— Цель моего визита — помочь вам завершить проект дуговой лампы, — речь куратора зазвучала почти безупречно, но в его голосе не хватало живого, человеческого тепла.

Яблочков сжал пальцами переносицу и зажмурился

— Чёрт… Переутомление. Галлюцинация. Но почему синяя? И эти глаза… — он поёжился. — Жуть какая.

ГЛАВА 7. ПРОТОКОЛ «САДОВНИКИ» И ЧУГУННОЕ ПРЕСС-ПАПЬЕ

ГЛАВА 7. ПРОТОКОЛ «САДОВНИКИ» И ЧУГУННОЕ ПРЕСС-ПАПЬЕ

— Моя внешность соответствует вселенскому эталону эффективности, — сухо произнёс Эрр. — Визуальный контакт — нештатная ситуация. Давайте вернёмся к сути. Мы наблюдали за вами.

— Наблюдали за чем? — с трудом выдавил изобретатель. Пальцы его вновь сжали пресс-папье, но на этот раз — не для обороны, а скорее для того, чтобы унять дрожь в руках.

Голос куратора прозвучал без всякой эмоции:

— За тем, как ваше изобретение меняет траекторию целой цивилизации. Эксперимент «Свет» перешёл в активную фазу, и вы станете его катализатором. Однако ваша миссия сейчас критически замедлена. Я уполномочен помочь.

— Миссия? — первобытный страх в глазах Яблочкова уступил место жгучему, почти болезненному интересу.

— Значит, вы… оттуда? Из других миров? — он запнулся, боясь произнести вслух невероятное. — Теория Бруно… она верна?

— Я представитель цивилизации Синтари. На вашей планете исполняю функции куратора технологического развития. И да: миров гораздо больше, чем вы способны представить.

— Технологического развития? — тихо переспросил Яблочков, и в голосе его мелькнуло что-то, похожее на облегчение. Пальцы его, наконец, отпустили чугунный пресс. — Значит… значит мы коллеги?

Эрр на мгновение замер. Человеческая логика снова ускользала от него. Он смотрел сквозь физическую оболочку этого человека и видел за ней сущность высокого порядка, забывшую себя. Идея, ради которой она воплотилась, мерцала в ней, как маяк, но не могла пробиться сквозь ограничения человеческого разума.

— Ваше тело долго не выдержит таких нагрузок, — отметил Эрр, сканируя истощённый организм учёного и следы от химических реактивов на его руках и одежде.

— Моя жизнь ничего не стоит по сравнению...

— Жизнь — возможно. Но сущность, которая в вас воплотилась, пришла сюда не за тем, чтобы бесполезно сгореть, не завершив свою задачу.

Пытливый взгляд изобретателя оценивающе скользнул по синему силуэту синтарианина.

— Какое вам дело до людей? Я полагаю, мы для вас слабые, бренные создания.

— Ваша аналогия ошибочна, — голос Эрра стал наставительным. — Вы, люди, саженцы в общем Саду Разума. Мы, синтариане, — Садовники. Ваш «свет» — уникальный плод. Наша задача — помочь саженцу вырасти и дать плоды.

— А ваш интерес? — Яблочков недоверчиво склонил голову. — Садовники не работают бесплатно.

— Это за рамками вашего понимания.

— Ну, так постарайтесь объяснить мне, неразумному, — усмехнулся Яблочков. — Сделка без ясных условий — не сделка!

Синее тело Эрра вспыхнуло холодным свечением и снова погасло. Со стороны человеческой логики могло показаться, что он раздражён.

— Каждое такое открытие приумножает активы Архитектоники Эволюционного Разума. Мы инвестируем в интеллектуальный капитал молодых цивилизаций. Наша прибыль — сама эволюция мысли. Вы меня понимаете?

Яблочков недобро хмыкнул.

— Чего ж тут не понять! Космические банкиры-инвесторы по мою душу пожаловали. Вы, небось, знаете, что я сейчас по уши в долгах. Но, как понимаю, деньги вам не нужны. Вам что-то эфемерное подавай? — Яблочков сверкнул глазами. — Так что же?

ГЛАВА 8. КОСМИЧЕСКИЙ ПОДЗАТЫЛЬНИК

ГЛАВА 8. КОСМИЧЕСКИЙ ПОДЗАТЫЛЬНИК

— Мне нужно только ваше согласие. На когнитивную синхронизацию.

— Нет уж, погодите! — учёный резко выставил руку, будто отстраняя незримую угрозу. — Синхронизацию? Знаю я эти умные словеса. Говорите по-русски: что делать будете?!

— Я должен совершить удар в теменную область вашего черепа, — бесстрастно произнёс Эрр.

— То есть ты просишь дозволения долбануть меня по макушке? — Яблочков вдруг коротко и нервно рассмеялся. Он и сам не заметил, как перешёл на «ты» — как будто перед ним стоял не космический куратор, а просто странный гость.

— Не совсем. Это будет точный энергоинформационный импульс. Он откроет доступ к алгоритму, который вы безуспешно пытаетесь собрать воедино.

Эрр сделал шаг вперёд, и сияние его тела разлилось по кабинету, окутав чертежи холодным свечением. Глядя, как этот неземной свет ложится на его записи, Яблочков притих, пытался понять его природу.

— В противном случае, — продолжил Эрр, — ваши опыты методом проб и ошибок истощат тело раньше времени. Физическая оболочка — ненадёжный контейнер…

— Моё тело — моя крепость, — перебил Яблочков, и в его голосе зазвучала сталь. — И свои открытия я сделаю своим умом. Русским умом. А не с помощью каких-то там… космических подзатыльников.

Глаза Эрра замерцали, снова фиксируя сигнал ошибки. Его вычислительные контуры не могли обработать эти данные: упрямство, самопожертвование, иррациональность. Они считывались как шум в чистом сигнале, но почему-то этот шум звучал оглушительно.

— Вероятность успеха моей процедуры — 99,7%. Ваш путь — недопустимая трата времени и ресурсов, — констатировал он.

Изобретатель задумчиво посмотрел на Эрра:

— Может, и трата. Зато своя.

Павел Николаевич шумно выдохнул. Свеча дрогнула, и тени на стенах качнулись.

— Скажи-ка, голубчик, а Ньютон? Его яблоко — тоже твоих рук дело?

— Яблоко — поэтический образ. Сознание этого человека сгенерировало его для объяснения собственного инсайта.

— А Менделеев? Его таблица?

— Менделеев оказался… сложным реципиентом. Его теменной удар был проведён в фазе альфа-волн, на грани сна.

— Сложным, говоришь… — пробормотал изобретатель, и его глаза вдруг удивлённо расширились. — Так вот, значит, какой Бог людей в темечко-то целует!

Яблочков нервно зашагал по комнате.

— Что же выходит, вся наша наука — не более чем плод ваших теменных подзатыльников?

Он резко остановился и, глядя на куратора, гордо выпрямился.

— Нет уж. Увольте. Обманщиком я после этого буду, а не учёным!

— Ответ лишён логики, — в голосе Эрра прозвучала почти человеческая нотка раздражения. — Ваше изобретение откроет эру электрического света на планете. Отказ нерационален.

— Нерационален? — Яблочков горько усмехнулся. — А вы знаете, сколько раз меня объявляли безумцем? Сколько лабораторий я потерял? Сколько раз я начинал с нуля, на последние гроши, когда даже друзья отворачивались?

— Эти данные не имеют отношения к текущей задаче, — бесстрастно отрезал Эрр.

— Для вас, может, и не имеют. А для меня это и есть задача. Вы не понимаете. Вы дадите мне импульс — и я получу свет. Но это будет ваш свет, не мой. Я не буду знать, как я к нему пришёл. Почему он горит? А наука — она не только про ответы. Она про путь. Про ошибки. Про тупики. Про то, как ты идёшь в темноте, на ощупь, а потом — вдруг, бац! — вспышка! И ты понимаешь. Сам!

Эрр молчал. Отчёт о нештатной ситуации почти сложился, но одна строка оставалась пустой. Какая-то переменная, не учтённая в протоколе, не давала ему завершить анализ.

— И вот ещё, — Яблочков расправил плечи, сравнявшись ростом с космическим гостем — Вы тут про лампу мою печётесь. А знаете, что будет, если я сейчас соглашусь? Я перестану быть учёным. Я стану функцией. Русского изобретателя Павла Яблочкова больше не будет. Будет оболочка для вашего света.

В поле куратора возникло странное ощущение — кажется, это называлось любопытством. Эрр смотрел на изобретателя и больше не видел в нём реципиента.

— Но вы уже являетесь функцией своей идеи. Разница лишь в источнике импульса.

Яблочков перевёл дыхание. В этой короткой тишине было видно, как изобретатель собирается с мыслями. Когда он заговорил, голос прозвучал тихо и твёрдо:

— Я не знаю, что там у вас за Сад Разума, но у нас принято доходить до всего своей головой. Я должен сам стать своим источником. Иначе грош цена такому свету. Я свободен сам решать?

— Свобода воли — ваше право, Павел Николаевич, — Эрр помедлил. — Но мы у вас её и не забираем. Что вы имеете в виду под понятием свобода?

— Свобода ошибаться. Свобода блуждать в темноте. Свобода обжечься, упасть и подняться. Только тогда свет, который я зажгу, будет гореть по-настоящему. А не потому, что его включил рубильник вашего высшего разума.

Эрр просканировал биополе ученого ещё раз, ожидая найти там хоть что-то, что поддаётся анализу, — страх или жажду наживы. Но не нашёл ни того, ни другого. Только непрошибаемую, иррациональную гордость ученого за свой несовершенный разум. Это было... неожиданно.

— Эпоха свечи заканчивается, Павел Николаевич, — Эрр перевёл взгляд на догорающий огарок. — Но если вы отказываетесь, найдётся другой, готовый к импульсу.

Сердце Яблочкова болезненно ёкнуло. Он тут же вспомнил Томаса Эдисона с его практичным, жадным до славы умом. Вот уж кто не откажется!

— Не только он, — мгновенно отреагировал Эрр, прочитав мысли Яблочкова. — Есть и другие.

— Что ж, и прекрасно, — изобретатель тяжело опустился на стул. Руки его машинально начали складывать бумаги в ровную стопку, будто наводя порядок не только на столе, но и в мыслях.

— Вам есть кого бить по голове. А мы уж как-нибудь сами. Без ваших благодетельных оплеух. Своим горбом. Своим светом осветимся.

ГЛАВА 9. РУССКИЙ СВЕТ

ГЛАВА 9. РУССКИЙ СВЕТ

В наступившей тишине восковая свеча, словно осознав собственную ненужность, закоптила и погасла, уступив место ровному сапфировому сиянию куратора.

Эрр отступил на шаг.

— Протокол соблюдён. Прощайте.

В его механической речи мелькнула новая нота — холодное сожаление о напрасно потраченных ресурсах высшего порядка.

Впервые за много циклов куратор не знал, как завершить отчет. Выбор был предоставлен. Ошибка была очевидна. Но между этими двумя полюсами зияла пропасть, которой не было названия.

— Свобода воли — ваше право, — повторил он, будто что-то перепроверяя в уме. — И ваша ошибка.

Силуэт синтарианина дрогнул и стал растворяться в воздухе. Через мгновение от него осталось лишь лёгкое синее свечение в уголке глаза и чувство ледяной пустоты, затянувшей кабинет.

Яблочков задумчиво провёл ладонью по лицу, будто смахивая остатки наваждения, и развернул чертежи дуговой лампы. Синее пятно всё ещё плясало перед его глазами, но холод пустоты постепенно сменился упрямой решимостью.

— Ну что, Павел Николаевич, — сказал он самому себе вполголоса. — Теперь уж точно придётся постараться. Иначе перед синим гостем стыда не оберёшься.

Взгляд его устремился за окно, где занимался серый московский рассвет.

— Ничего! Мы и сами с усами. Прорвемся как-нибудь! В Париж надо ехать! Уж лучше от капиталистов помощь принять, чем от этих синих господ! Докажем, что наш свет — не от вселенских благодетелей, а от натруженных рук и горячей головы! И пусть весь мир увидит, на что способна русская мысль!

ГЛАВА 10. СБОЙ ПО ШКАЛЕ ЛАНИАКЕИ

ГЛАВА 10. СБОЙ ПО ШКАЛЕ ЛАНИАКЕИ

Эрр возвращался на базу. Отчёт о проваленной миссии будет краток: ресурсы потрачены, график нарушен, реципиент отказался от процедуры.

Но где-то в глубине его сознания — там, где у синтариан не было ни протоколов, ни алгоритмов, — пульсировала одна и та же картинка. Усталый человек с воспалёнными глазами, стоящий в полумраке, и его странные слова: «Тот свет, который я зажгу, будет гореть по-настоящему».

Эрр не внёс этот фрагмент в отчёт. Он знал, что это нелогично. Но впервые за тысячу циклов ему не хотелось быть логичным.

Он просто сидел в кресле пилота, глядя на удаляющуюся голубую точку Земли, и никак не мог сформулировать, что именно он сегодня наблюдал. Сбой? Аномалию? Или нечто такое, чему в языке Синтари ещё не придумали названия. И, возможно, никогда не придумают.

ИСТОРИЧЕСКАЯ СПРАВКА ДЛЯ ЧИТАТЕЛЕЙ

ИСТОРИЧЕСКАЯ СПРАВКА ДЛЯ ЧИТАТЕЛЕЙ

Осенью 1875 года русский физик и изобретатель Павел Яблочков уехал в Париж. В России его мастерскую разорили кредиторы, а все сбережения ушли на бесконечные опыты. В Париже он перебивался случайными заработками, пока не получил работу в мастерских академика Бреге. Это стало поворотным моментом в судьбе изобретателя. Уже 23 марта 1876 года Яблочков оформил патент на свою знаменитую «свечу»: дуговую лампу без сложных регуляторов, простую, дешёвую — и при этом ослепительно яркую.

В том же году изобретение продемонстрировали на выставке физических приборов в Лондоне. Вскоре «русский свет» залил набережную Темзы, Вестминстерский мост и крупнейшие отели столицы.

Но настоящий триумф пришёл к Яблочкову на Всемирной выставке 1878 года: Париж был ослеплён. Огни зажглись на площади Оперы, у Лувра, на лучших бульварах. Следом «русский свет» добрался до дворцов королей Камбоджи и шахов Персии.

Европейская пресса захлёбывалась от восторга: «Свет приходит к нам с Севера — из России»; «Россия — родина электричества»; «Новая эра в технике». Яблочкова называли гением, а его открытие — сенсацией века. На несколько лет он стал безоговорочным «королём света» на планете.

Однако за мировым признанием стояла изнурительная борьба: суды с конкурентами, предательство партнёров и финансовые ямы. Права на свечу уже принадлежали не Яблочкову, а французским промышленникам, образовавшим мощный синдикат. Понимая, что иностранные дельцы эксплуатируют его имя, а сам он теряет контроль над своим детищем, Яблочков совершил пожалуй самый драматичный и благородный поступок в своей жизни. Он выкупил собственный патент у французской компании обратно. За право распоряжаться своей технологией изобретатель отдал буквально всё — миллион франков, заработанный за годы триумфа. Он освободился от обязательств перед французами, но остался практически без денег.