Правило трех секунд

Тамара Тихоновская

Правило трех секунд

Книга третья из серии «Лёд и пламя»

Пролог

Глеб

Три года назад

В хоккее есть правило трёх секунд.

Три секунды — это время, которое у тебя есть, чтобы принять решение. Бросить или отдать. Ударить или уйти. Сделать выбор или пожалеть о том, что не сделал.

Мой отец не успел.

Он сидел на трибуне, смотрел мой первый матч в основе. Я вышел на лёд, и в тот миг мир сузился до точки — до льда, который скрипел под коньками, до запаха мороза, смешанного с потом, до гула трибун, который казался дыханием живого существа. Я разогнался, врезался в соперника плечом в плечо, и тот упал, и толпа зашипела, и судья поднял руку — две минуты штрафа.

Я посмотрел на отца. Он сидел, сжав кулаки, и в его глазах не было злости. Только страх. Тот самый, который я видел каждый раз, когда выходил на лёд, когда падал, когда вставал. Он боялся не за игру. Он боялся за меня.

Через три секунды его сердце остановилось.

Я не знаю, что он успел подумать в эти три секунды. Гордость? Страх? Сожаление? Успел ли он сказать себе, что я — это он, только лучше, что я справлюсь, что я не повторю его ошибок? Или только то, что я — мальчишка, который убивает себя ради чужого одобрения, ради отцовского взгляда, который он так и не смог поймать?

Я знаю только одно: он ушёл, глядя на меня. И я до сих пор не знаю, что он видел.

Я не спрашивал. Потому что боялся ответа.

С тех пор я живу по правилу трёх секунд. Три секунды на страх. Три секунды на боль. Три секунды на то, чтобы подняться после удара.

А потом — вставай и иди дальше. Потому что если остановишься — рассыплешься.

Я не могу рассыпаться. Я — тафгай. Моя работа — защищать. Не пропускать. Держать удар. Я держу. Уже три года.

Но сегодня что-то сломалось.

Марьяна

Сейчас

Я смотрела на него с трибуны, и в этом взгляде было всё, что я не могла объяснить.

Глеб Соболев. Защитник. Тафгай. Человек, который на льду не знает страха. Который улыбается, когда у него разбито лицо, и в этой улыбке есть что-то дикое, освобождающее, как будто боль — единственное, что напоминает ему о том, что он жив. Который встаёт, когда его сбивают с ног, и делает это так, будто падение было частью его плана. Который никогда, ни разу за три года не попросил о помощи.

Я знала его историю. Знала, что он не пропустил ни одной игры после смерти отца, как будто каждый выход на лёд был искуплением, которое он должен был совершить. Знала, что он дерётся чаще, чем любой другой игрок лиги, и в каждом ударе была не злость, а отчаяние. Знала, что ночью он не спит — ходит по коридорам, смотрит в окно, считает удары своего сердца, как будто боится, что в какой-то момент они остановятся.

Я знала всё. Потому что я — психолог команды. Моя работа — видеть.

Я видела, как он сжал кулаки, когда соперник ударил его в лицо, как побелели костяшки, как напряглись мышцы шеи. Как он улыбнулся, утирая кровь, и в этой улыбке было что-то, что заставило моё сердце сжаться. Как он вернулся на лёд, хотя плечо вылетело из сустава, и каждый его шаг был криком о помощи, который никто не слышал.

Я видела его боль. И видела, как он прячет её за улыбкой.

Он думает, что никто не замечает. Он ошибается.

Я заметила. В первый же день, когда он вышел на лёд и я увидела его глаза — пустые, как замёрзшее озеро, в котором нет ничего, кроме отражения того, чего больше нет.

И теперь я не знаю, что страшнее: его боль или то, что я хочу её коснуться.

Глава 1. День 1. Встреча

Марьяна

— Марьяна Андреевна, это ваш кабинет.

Генеральный директор клуба открыл дверь с той особой торжественностью, которой взрослые мужчины сопровождают всё, что кажется им неважным. Кабинет был маленьким, но светлым — окно выходило на арену, и сквозь стекло я видела лёд, который блестел под софитами, как зеркало, в которое смотрелось небо. Стол, стул, кушетка. На стене — плакат с формулой идеального удара. Я усмехнулась.