Зеркала

Таисия Ерёмина

Зеркала

Глава 1. Зеркала.

Иногда мир входит в тебя не через двери, а через трещины в самой плоти. Не картинками, а давлением. Звук не просто слышен – он прощупывается барабанными перепонками, как что-то вязкое и живое. Свет не просто падает – он впивается в сетчатку, оставляя после себя цветные пятна боли. Дышать – значит ощущать вкус пыли на языке, температуру воздуха в горле, расширение собственных лёгких как чужой, утомительный механизм.

Так было всегда. Точнее – не так. Не так, как у других.Она не помнила, когда поняла это впервые. Может, в детстве, когда плакала не от обиды, а от того, что шерсть свитера на шее «звучала» слишком громко, превращаясь в пытку. Может, позже, когда поцелуй оставлял на губах не сладость, а металлический привкус чужой биографии, и это было невыносимо.

На попытки вписаться ушли годы. Силы. Целые пласты личности, срезанные, как лишняя кожа, чтобы не цепляться за острые углы нормального мира. Она училась приглушать звук. Накладывать на сверхчувствительную плёнку восприятия – тусклые, размытые фильтры. Улыбаться, когда хотелось закричать от того, как скрипит мелок по доске. Молчать, когда каждое слово в разговоре било по вискам пустой, гулкой значимостью. Фильтры трещали. Тянуть больше не было сил.

Сегодня они порвались окончательно.

Тишина в квартире больше не являлась таковой. Это был невыносимый гул. Гул проводки в стенах, гул холодильника, гул собственной крови в ушах. И сквозь него пробивалась одна, простая, совершенная мысль: «Я чувствую всё. И поэтому быстро умру. Кто-то придёт и выключит свет. Исчезнет вкус, звук, давление воздуха. Всё.»

От этой мысли в груди вспыхнула ясная, холодная ярость. Если свет могут выключить в любой момент – надо жечь его так ярко, чтобы плавились провода. Жечь себя. С обеих сторон.

Она прошла в прихожую. К большому зеркалу. Увидела своё лицо. Напряжение. Линии сжатых челюстей, слишком широкие зрачки, кожу, натянутую на скулах, как на барабане. Это отражение было её главным врагом. Оно пыталось заключить эту бушующую вселенную ощущений в знакомые, скучные черты. Превратить космос – в портрет.Она размахнулась.

Первый удар головой о стекло не был жестом отчаяния. Это было продолжение мысли. Логичный шаг. Если отражение лжёт – его надо разбить. Боль во лбу вспыхнула яркой, чистой звездой. Настоящей. Такой, которую можно локализовать. Не такой, как боль, что разлита повсюду.Второй удар. Третий. Она не била зеркало. Она встраивала себя в него. Ввергала свою боль, свой страх, свою невыносимую чуткость в холодную плоскость. Пусть оно треснет. Пусть его правда окажется хрупкой.

Стекло поддавалось с разными звуками. Глухой стон, резкий хлопок, мелодичный, обманчиво нежный звон. Она переходила от одного зеркала к другому, методично, как сапёр, обезвреживающий мины. В ванной. В спальне. Каждый раз – замах, удар, звон, тишина. Каждый раз – осколки на линолеуме, на кафеле, на ковре. Её отражение теперь было повсюду. В тысяче осколков. Искажённое, раздробленное, но – честное. Таким, каким оно и было внутри – не цельным, а разорванным на миллион сверхчувствительных атомов.

Руки дрожали. В висках стучало. По лицу, смешиваясь с потом и слезами, текла кровь из ссадины на лбу. Она дошла до последнего, маленького зеркальца в прихожей. Его она уже не била головой. Взяла в дрожащую руку и с силой, с надрывным криком швырнула о стену. Оно разлетелось на мельчайшие блёстки, рассыпавшись по полу у входной двери. Красиво.Всё. Тишина. Теперь в доме не было ни одного целого зеркала. Не было ничего, что могло бы вернуть ей её образ. Только она сама, стоящая посреди поля искрящегося стекла, да гуляющий по квартире сквозняк.

Она прошла на кухню, пошатываясь, минуя осколки. Движения были медленными, тягучими, тело гудело, как после тяжелой работы. Села за стол. Достала сигарету из пачки, чиркнула спичкой. Первая затяжка вошла в лёгкие едким укором. Выдохнула струйкой серого дыма в неподвижный воздух кухни.

И в этот момент, сквозь утихающий шум в ушах, она расслышала. Распахнулась дверь.Широко, с непривычным стуком. Мысль мелькнула холодной запоздалой досадой: «Не закрыла, чёрт.»

Глава 2. Наблюдатель.

Василий стоял в три часа ночи на балконе в одних трусах и курил так сосредоточенно, будто это была его работа. Воздух стоял колом. Летняя тишина была бы идеальной, если бы её не нарушал гул в его собственной голове – равномерный, иногда прерываемый треском, похожим на короткое замыкание. Вечный спутник бессонницы.

Он докурил уже чёрт знает какую по счету сигарету, решил, что хватит, и собрался было вернуться в постель, но тут где-то наверху с грохотом распахнулось окно. Василий замер. Поднял глаза.

Ага. По пожарной лестнице, тихо и злобно чертыхаясь, спускался молоденький парнишка в модных кроссовках. Василий прекрасно его знал. Не лично – по слухам.

«И этого выставила», – горько усмехнулся он. В мыслях, как череда кадров старого, заезженного фильма, пронеслась вереница всех этих пришлых. Поклонники всех мастей. Бизнесмены с дипломатами. Студенты с гитарами. Мужики с пузом и зарплатой. Женатые. Разведённые. Все они, надышав на лестницу дешёвым парфюмом, перегаром и мужской спесью, будили в стенах дома похотливый гул сплетен… и покидали его. Через дверь. Через окно. С сумками. Без них. Не успев понять, что были не желанными гостями, а временным фоном для чужого, вечного одиночества. Итог всегда был один. Безупречная система безопасности этой женщины пережёвывала и выплёвывала их наружу. А она оставалась. За своим порогом. За своей дверью. И Василий на у себя на балконе был не просто зрителем. Он был молчаливым архивариусом этого цирка. Пока сердобольные тётки на лавочках лицемерно вздыхали, сетуя о «несчастной» судьбе, Василий видел безупречно отлаженный механизм, перемалывающий всё чужеродное. Пока те же тётки живо обсуждали нового «жениха», который «точно ей подходит», Василий уже знал развязку. Это был вопрос времени, но итог всегда был неизменен.

Пока он всё это думал, неудавшийся ловелас поравнялся с ним. Их взгляды встретились в темноте.

– Какие будут предположения? – беззаботно спросил парнишка. Будто для него это было не поражение, а ночная прогулка.Василий почесал торс. Поправил резинку трусов. Пожал плечами.

– Дык, это смотря с какого этажа лезешь, – весело пробасил он, выдавливая из себя радушие. – Огоньку не найдётся? Чо-то спичек в доме не сыщу.

Парень перехватился поудобнее, достал зажигалку, протянул. Василий прикурил, чувствуя, что никотин вот-вот польётся из ушей.

– Пиво буш? – спросил он непринуждённо, словно предлагая обсудить погоду.

Парень моргнул пару раз. Недоумение сменилось признанием, а потом и просиявшей, снисходительной улыбкой.

– Не, ну а чё… Можно.

– Тады давай, лезь сюды.

Вася отступил на шаг, освобождая проход. Широкий, уродливо-гостеприимный жест.– Токмо осторожно, перила шатаются. Всё руки никак не дойдут починить, – предупредил он с бытовой горечью мастера, видящего разруху в собственном пространстве.

Он пропустил парня вперёд, в тёплый, пропахший табаком и одиночеством зев своей берлоги. Дверь за ними закрылась с мягким, жирным щелчком.

– Ого, – изумился парень, войдя в комнату. – Да у тебя тут… целая библиотека!

Он оглядел комнату. Груды, стопки, штабеля книг. Они были везде – на полу, на подоконнике, на хлипких полках, прогнувшихся под их весом. Книги в твёрдых переплётах. В мягких обложках. С пожелтевшими страницами. И совсем новые. Взгляд ночного гостя скользил по этим завалам, не цепляя ничего конкретного.

– А, – махнул Василий рукой. – Оно… в гараж, на растопку. Всё руки не дойдут снести.

И, по-отцовски подтолкнув гостя вперёд, буркнул:– Шуруй давай. Кухня направо.

Глава 3. Выбор.

Они коротали время за очередной посиделкой.

Парень, основательно «датый», вовсю упражнялся в своей философии. Он уже неделю ходил к Васе, как на работу, и изливал душу, удобно устроившись в стареньком обшарпанном кресле. Говорил о высоком, о вечном, о непонимании его тонкой натуры этим бездушным миром. Уверял, что она, та, с четвёртого этажа, – единственная, кто способна оценить эту глубину.

Ага, думал Василий, именно поэтому ты здесь, а не там. Вслух же спрашивал:

– А чаво ж она тебя тады попёрла?

Парень замолкал. Смотрел на него сквозь пелену алкоголя мутным взглядом. И выдавал заплетающимся языком:

– Да потому что она трёхнутая! Контуженная напрочь!

А затем углублялся в подробности её быта, совсем уж не предназначенные для посторонних ушей. Вася слушал со смесью жалости и отвращения. Кивал. Подливал. Был идеальной стеной, в которую безопасно кричать. Именно в тот момент, когда парень, разгорячённый собственной риторикой, произносил что-то пафосное о «разбитых надеждах и новых рассветах», из квартиры над ними и донёсся первый удар. Глухой, тяжёлый, будто в стену врезалось тело.

Они умолкли. Задрали головы. Крохотный кусочек побелки отвалился с потолка и упал в тарелку с колбасной нарезкой. Парень замер с открытым ртом, бутылка застыла на полпути к губам. Василий медленно опустил свою, поставил на стол с тихим стуком.

Второй удар. Уже чётче. Яростнее.Третий. Не случайность. Это был ритм.

Парень разинул рот ещё шире. Лицо Василия не выражало ничего. Только взгляд стал острым и застывшим, как у хищника. И сразу за ним – первый звон разбитого стекла. Резкий, леденящий, оглушительный.

Следом последовал второй, третий – каскад хрустального ада, обрушивающегося сверху. Звук бился о стены комнаты, отзывался дребезжанием в окнах, звенел среди пустых бутылок на полу. Парень вскочил, завертелся на месте, заметался по комнате. Глаза его бегали по потолку, в них бушевала смесь ужаса и дикого, животного возбуждения.

– Её что там… избивают?! – выдохнул он хрипло. Вся его пьяная философия испарилась, оставив голый, примитивный страх и желание действовать. Он уже рванул на выход.

Василий не двинулся. Сидел. Ссутулившись, уперев локти в колени, глядя теперь в пол. Он знал. Никто её не избивал. Это звук не насилия извне. Это звук взрыва изнутри. Та самая безупречная система наконец лопнула по всем швам, не выдержав давления внутреннего космоса.

Каждый удар, каждый звон стекла бил теперь по его нервам. Бил по архивам. По тихим его наблюдениям, по его выстроенной годами молчания картине мира. Всё, что он каталогизировал, всё, что понимал, – рушилось в этот миг. Он боролся с собой. Голос в голове, уставший и циничный, твердил: «Не лезь. Не твоё дело. Сиди. Она справится. Всегда справлялась. Или не справится. Всё равно – не твоё дело».

Но это была ложь. Последняя, отчаянная попытка остаться в тени, сохранить свою привычную роль, своё спокойное, затхлое существование.

Над головой раздался последний, сокрушительный удар, смешавшийся с яростным, полным невыносимой боли воплем. Не крик страха, нет. Вой. Животный, рвущий глотку, поднявшийся из самых страшных глубин души.

Этот звук перерезал все внутренние аргументы, как нож. Парень уже обулся и выбежал, позабыв закрыть за собой дверь. Василий медленно поднял голову. Взгляд его теперь был пуст и страшен.

– Сука!!! – гаркнул он, и слово, вырвавшись, рывком подняло его на ноги. Он отшвырнул ногой пустую бутылку с пути и быстрым шагом направился к двери.

Глава 4. Иная.

Она снова затянулась. Глубоко. Выпустила дым, наблюдая, как он к