Победительница

Светлана Гафурова

Победительница

Светлана Гафурова

Победительница

(Маленькая повесть о мужчине и женщине, о любви, о жизни и смерти)

«Все началось в декабрьскую метель 16 лет назад. И закончилось таким же декабрьским метельным днем, когда о крышку гроба ударились первые комья коричневой мерзлой земли». Так начинался дневник, найденный мною в старом сломанном чемодане на чердаке дачи, которую мы с мужем недавно приобрели по случаю. Дача эта до нас принадлежала нескольким хозяевам и переходила из рук в руки. Ни имени, ни возраста автора дневника нигде не значилось. И поскольку несколько общих тетрадей, исписанных неровным прыгающим почерком, никому уже не принадлежали, и никто не претендовал на роль ее хозяина, вернее, хозяйки, то я, следуя непреодолимому женскому любопытству, посвятила их чтению несколько чудных летних вечеров, зачитывая вслух самые интересные места своему супругу…

«Я живу сейчас только стихами. Муж, неинтересный, глупый, самовлюбленный и эгоистичный человек, на которого я потратила семь лучших лет молодости, остался где-то позади в скучных и тяжелых воспоминаниях о первом браке. Этот случайный и нелепый брак с человеком старше меня на четырнадцать лет, стал для меня, для моего, как выяснилось позже, яркого и неутомимого сексуального темперамента, настоящим испытанием серыми, вялыми буднями. Никогда не забуду того унизительного чувства, когда мы ложились вместе в постель (а у нас уже был ребенок, чудесный двухгодовалый малыш) и я была вполне разбуженной

молодой женщиной и ждала каждый вечер его ласк и «притязаний», а он отворачивался и, похрапывая, засыпал, совершенно равнодушный ко мне, как к некоему постороннему предмету, случайно попавшему в его ложе. И я тоже отворачивалась к стенке и тихо плакала от обиды, от ненависти, от унижения. Иногда, правда, у него возникало желание, и он быстро и как бы автоматически его удовлетворял, совершенно не заботясь обо мне, и не спрашивая, хорошо или плохо мне было. Стыдно сказать, но за семь лет, прожитых с мужем я ни разу не испытала полной разрядки и полного удовлетворения. А вот на аборты ходила часто и много, так как беременела чуть ли не от поцелуя. Это было настоящим проклятием моей молодой жизни. От такого существования я стала совершенно больной, злой и раздраженной. Меня все бесило в этом человеке: и то, как он ест, и то, как он разговаривает, жестикулируя пальцем, и то, как он ходит, ставя ступни на землю как-то плоско и чуть косолапо. У нас была отдельная двухкомнатная квартира. Он неплохо зарабатывал, неся службу на зоне. Часто пропадал по ночам, объясняя эти отлучки сидением в засаде и выслеживанием сбежавшего зэка. Меня это особо не волновало. Мы жили каждый сам по себе, давая друг другу полную свободу действий. Конечно же, и я находила какие-то отдушины в этой беспросветной семейной жизни, заводя мимолетные курортные романы в отпуске, который мы всегда проводили порознь, но все это было не то и не так.

И я сочиняла бесконечные, тоскливые и унылые стихи, вроде этого:

«Я больна нелюбовью к тебе

И от этого не излечиться.

Мы с тобою две пленные птицы,

Заключенные в клетке-судьбе.

Я больна нелюбовью к тебе

И от этого стала угрюмой,

А душа моя в старческой думе,

Как природа стоит в ноябре.

Обманул нас слепой инстинкт –

Властный зов продолжения рода,

Словно птицу на взлете настиг:

Беспощадна злая природа!

Как мне жаль и тебя, и себя,

Как с тобою мы мечемся в клетке,

А она уж других своей меткой

Метит, будто любя, но губя!»

Кончилась моя семейная жизнь тем, что я метнула в голову своего мужа тяжелую чугунную сковороду, чуть не убив его и разбив дверь в спальню в щепки.

Когда мы, наконец, разъехались, поделив квартиру и нехитрый скарб, я была бесконечно счастлива.

И вот я осталась одна с шестилетним сыном в маленькой убогой однокомнатной квартирке на девятом этаже, грязной и ободранной, полной тараканов и даже мышей. Но я не замечала этой разрухи.

Я работала тогда корреспондентом в газете. Днем моя жизнь была наполнена всякими общественными, важными, как мне тогда казалось, событиями. А ночью – грезами и стихами. Их я писала, пачками марая бумагу. Жила в этом ирреальном, придуманном мной мире, и мне было там хорошо. Конечно же, и в реальном мире случались со мной всякие события, негосударственной, так сказать, важности. Мой сексуальный темперамент, выпущенный на волю, бегал и скакал, как молодой жеребенок по поляне, помахивая хвостом и с нетерпением ожидая, когда же ему дадут вкусного свежего сена. Я торопилась жить, неразборчиво пытаясь наверстать упущенное за семь лет, ошибалась, падала, иногда больно ударялась, натыкаясь на какого-нибудь дурака или идиота. Мой неистовый страстный темперамент гнал и гнал меня в поисках чего-то. Я сама не понимала – чего же? По пути мне попадались разные мужчины. Страстные и холодные, умные и тупые, прекрасные как боги и безобразные, старые и молодые, разных национальностей и вер. С некоторыми из них отношения продолжались по нескольку лет, с некоторыми – всего одну ночь. Это была удивительная школа чувств, школа познания мужчины, таким, какой он есть на самом деле. Ведь каждого из них я помню до сих пор и, как это ни странно, с благодарностью. Я была прилежной и упорной ученицей в этой «школе». Я вовсе не чувствовала себя падшей, развратной женщиной. Ведь каждому я отдавалась со страстью и всепожирающий огонь, который горел во мне, не находя достойного объекта, очищал любую грязь случайных отношений. К тому же у меня были свои принципы. Я не спала ни с кем на работе. Я не отдавалась мужчине в то время, когда мои чувства и сердце были заняты другим. Однажды старый поэт, учивший меня правильно складывать слова в строфы, вообразил меня своей невестой и попытался взять силой. Но я отчаянно сопротивлялась ему всю ночь и так и не отдалась, потому что считала себя тогда влюбленной в другого. Он чуть не задушил меня от злости. От того нелепого случая осталось вот это стихотворение:

«Я Вас не обманула: эта ночь

была подобна золотому лугу,

где таволги дурманящую вьюгу

мы оба не сумели превозмочь.

Я Вас не обманула: этот луг

был полон гулом медоносных пчел,

и стебли наших озаренных рук

топтал тяжелый, красногубый вол.

Я Вас не обманула…

Так за что ж

так больно сек меня

Ваш гневный дождь!?»

Мне тогда казалось, что я превратилась в хищное растение – росянку, поджидающую свою очередную жертву, заманивающую ее своими яркими красками, своим запахом, обаянием молодости и своеобразной красоты. Ведь каждая моя новая жертва (хотя на самом-то деле мужчины и считали меня своей, порой легкой, добычей) оставляла во мне сладостное воспоминание и… стихи. Я пожирала свою жертву со всеми потрохами: впитывая в себя ее запах, ее тело, ее душу, иногда совсем малюсенькую, а иногда бездонную и необъятную. Иногда я не могла достучаться до души очередного мужчины, хотя чувствовала, что она есть и что она необычна, но закрыта от меня непрошибаемым панцирем. Такой мужчина был мне наиболее интересен. И я, как лисица, поймавшая ежа, пыталась развернуть его, раскрыть, добраться до мягкой, нежной и беззащитной сердцевины. С такими мужчинами отношения завязывались на годы. Именно они служили сильнейшим стимулом и импульсом для творчества. Я и не могла предположить, что из меня выйдет столько стихов. Они рождались сами по себе легко и непринужденно, доставляя мне невероятное удовольствие, порой даже большее, чем сама близость с мужчиной.

Но однажды я почувствовала, что дошла до некоей грани, за которой уже – упасть и не подняться.

Видимо, тогда \и появилось это стихотворение:

«Я больше не хочу!

Куда ты, сердце, тащишь

меня, изношенную, как мотор?

В погибель обернется новый праздник!

Так больно мне смотреть на твой разор!

Остановись! Уймись! Оставь в покое!

Дай мне уснуть, забыться и забыть…

Надтреснутое бьешься с перебоем,

Но, жадное, о, как ты хочешь жить!

Как упиваешься ты снова пылким светом,

Как рвешься вновь ты в сеть любовных мук…

Я жму на тормоза! Но поздно… И в кювете

Очерчен взрывом безобразный круг!»

Увы, все мужчины, которых я познала в те бурные годы после развода, задевали лишь краешек моей души, моего тела, не заполняя полностью и безраздельно моей жизни, моего сердца. А мне, как молодой, страстной, дикой и необъезженной кобылице нужен был наездник, равный мне по силе, который смог бы меня взять и захватить полностью, обуздать, укротить, объездить и… приручить. И я поняла тогда одну истину: мужчина, каким бы он ни был добропорядочным семьянином или влюбленным в другую женщину, никогда не упустит и не пропустит то, что само плывет к нему в руки, никогда не откажется от легкой добычи. Во всяком случае, в своей жизни я не встречала таких стойких и высоконравственных мужчин. Наоборот: ко мне в трущобу наведывался влюбленный в молодую и красивую женщину мужчина, переживающий с молодой женой медовый месяц, и наслаждался близостью со мной. Поистине сука-любовь живет только здесь и сейчас за редким исключением – вот что я поняла тогда, в период ученичества. И еще я поняла, что только себе мужчина позволяет такое. Если подобным образом начинает вести себя женщина… Боже, каких только нелестных эпитетов, оскорбительных, хлестких и грязных не приготовило для нее на этот случай мужское племя.

Сын мой, умница, книжник, отличник, рос рядом со мной. И, несмотря на свою беспорядочную, прямо скажем, жизнь, я все-таки как-то умудрялась заниматься и его воспитанием. Таскала его за собой в интересные командировки, покупала ему книги, пластинки, записывала в какие-то кружки. Это было совершенно удивительное существо, мой мальчик, мой сын. Я могла с ним посоветоваться, даже когда он был еще совсем маленьким. Он мог меня успокоить, приободрить. И я очень его любила, совсем не так, как его отца, хотя он и был очень похож на него в детстве. Вот ведь какой парадокс может случиться с женщиной: от нелюбимого мужчины рождается самое любимое и желанное дитя.

Однажды сын сказал мне: «Мама, у нас какая-то странная семья: как будто расколотое блюдце. Когда же ты, наконец, найдешь мне отца?»

Что я могла ему ответить на этот вопрос?

Тогда я жила с талантливым, но неудачливым литератором. Закончив Литературный институт и приехав из Москвы в наш город на стыке Европы и Азии, он никак не мог найти себе место под солнцем. Мыкался без работы, без квартиры, по друзьям. А познакомились мы так. Коль я сочиняла стихи в неимоверных количествах, то однажды и решила устроить нечто вроде литературного вечера и обнародовать свои творения. Поклонников моего таланта оказалось немного. Среди них были мой друг и этот литератор со странным именем Вильям. Я почитала мои стихи, а после вечера мы, почему-то втроем: я, мой друг и Вильям отправились ко мне в мою трущобу, где и продолжили… Потом я выпроводила поклонников своего таланта и начала мыть посуду. Но Вильям через некоторое время, минут через десять, объявился вновь. Посадив моего бойфренда, как сейчас говорят, в такси, он вернулся с ярким оранжевым апельсином в руках. Вручив мне апельсин, он помог мне домыть посуду, а затем каким-то неловким движением погладил по голове. Наутро я проснулась в его объятиях, которые не размыкались почти четыре года…

Вильям был чрезвычайно умным, образованным, интеллектуальным человеком. И хотя мы много и бурно занимались сексом, это было для меня совсем не главным в наших отношениях, а как бы приятным дополнением к ним. Я с упоением и восторгом впивала его душу, слушала его рассказы о московской богемной жизни, мы много говорили о литературе, которую он знал прекрасно, о поэзии, о женщинах, которых он любил когда-то…

Передо мной раскрылся совершенно новый и неведомый доселе мир, мир мужского интеллекта. Мы могли разговаривать часами, сутками напролет. Однажды даже проговорили весь мой отпуск, под зеленым ковром на стене. Мы лежали на двух поставленных рядом тахтах, слушали музыку, льющуюся с черных виниловых пластинок, говорили о литературе, о жизни, перемежая эти разговоры любовью.

Он не был красавцем, я бы даже сказала, он был несколько безобразен: с большим выпирающим животом, с редкими седеющими волосами. Но его глаза, карие, живые, умные и по-детски любопытные, его ум и интеллект затмевали для меня все его физические недостатки. Я их просто не замечала. Я любила его всего, даже мат: в его устах он не казался пошлым и грубым, а звучал как-то задорно и жизнеутверждающе. Я мечтала выйти за него замуж, родить ему сына и жить рядом с ним до глубокой старости, помогая ему в его литературной работе.

Меня вовсе не смущало то, что он сидел дома, пытаясь писать какие-то рассказы, очерки, сценарии, а я каждый день бегала на работу в редакцию, зарабатывая нам втроем на хлеб насущный. Я думала тогда: он ведь талант, ему нужен покой, сосредоточенность для создания шедевров. А я кто? Так, заурядная журналистка, да никому ненужная, неуверенная в себе поэтесса. Хотя, надо сказать, на работе у меня появились некоторые успехи и меня даже назначили заведовать одним из отделов редакции.

Как сейчас, спустя много лет, я понимаю, это была неразделенная любовь. Я-то была влюблена в него по уши. А он любил другую, и думал постоянно о ней, тосковал, хотя и жил со мной. Он рассказывал мне о ней, о своей тоске, а я сочувствовала ему и жалела его, вовсе не ревнуя, а, только страдая оттого, что не могу для него стать такой же желанной и необходимой, как та женщина. Иногда он называл меня своей обезьянкой, иногда – своей легкой добычей. И я все прощала ему, счастливая лишь оттого, что вот он рядом, что вот он сидит за столом и что-то пишет, такой умный и талантливый. И пусть бы он меня и не любил, но лишь бы был рядом всю жизнь.

Тогда рождались стихи, посвященные ему.

«Помоги мне вытащить занозу:

больно петь, смеяться и дышать…

Горек день, отравлен даже воздух.

Жить хочу, мне страшно умирать!

Веселее не придумал б пытки

самый изощреннейший палач:

иглами пылающими выткан

мой бессонный, мой бездонный плач.

Злая мачеха-любовь свой коготь

кошкою вонзает не спеша

и хохочет: ей смешно, что корчась

гибнет нелюбимая душа!»

Мне казалось, что:

«То время,

когда мы были вместе,

помнит реки без дна,

небо без предела.

То время,

когда мы были вместе –

время

без границ, без горизонтов,

время, забывшее о себе».

Я откровенно и страстно хотела замуж за Вильяма. Я была полна гордости и радости, когда шла рядом с ним по улице.

Я готова была отдать ему всю себя, всю свою жизнь, свои дни и ночи, свои дела и поступки. Я готова была ехать за ним хоть на край света, жить с ним в шалаше, терпя неудобства и тяготы жизни, только бы слушать его, только бы видеть его, только бы обнимать его. Повторю еще раз: элемент чувственности в этой любви был предельно мал. Это было нечто иное: восторг перед обаянием мужского ума и мысли.

Однажды я зашла в книжный магазин, и на глаза мне попалась маленькая миниатюрная книжечка с древней ассиро-вавилонской поэмой о Гильгамеше.

Гильгамеш – герой эпоса, смертный мужчина, в которого влюбилась богиня плодородия Иштар. Меня тогда поразило, как в поэме богиня безо всяких условностей предлагала любимому мужчине взять ее в жены. Хотя здесь, в принципе, и нет ничего удивительного. На самом деле, ведь не мужчина, а женщина всегда выбирает себе мужчину и все это обставлено всяческими условностями, запретами, моральным негодованием и тому подобным. Но именно женщина первая чувствует, какой мужчина равен ей по силе, по темпераменту, по судьбе.

И я фантазировала:

«Будь моим мужем, возьми меня в жены!

Я приоткрою тебе перспективу лазури,

стану хлебом твоим и праздничной брагой,