Баба Яга в естейственной и не очень среде обитания

Светлана Бурмистрова

Баба Яга в естейственной и не очень среде обитания

Глава 1. Авдотьюшка

Чёрные макушки древних елей ещё не осветились солнцем, но весной-то небо и до восхода светлое. Суматошные птицы-родители, пользуясь ранним светом, вовсю таскали вялых от утренней прохлады насекомых в бездонные пасти грядущих поколений зябликов, синиц и других пернатых.

Гуси-лебеди уже покормились и теперь дремали, рассевшись по гнёздам.

Серо-шпротный котище дрых на не остывшей ещё печи.

Сама же баба Яга только что задремала. Полночи провозилась она, устраивая поудобнее костяную ногу, радикулит и прочие части сказочного тела.

Вдруг избушка, повинуясь известной всем команде, повернулась к лесу задом.

Плошки зазвенели, падая с полок. Вода из ведра полилась на половичок и устремилась в Ягусины тапочки. Ухват упал и разбудил котика по хребту, тот спросонок подпрыгнул и доуронил всё недоупавшее.

— К лесу передом! — скомандовала Яга и упала с лавки в лужу, получив снова подскочившим от шевеления куриных ног ухватом по лбу.

— К лесу задом, ко мне передом! — донёсся из-за двери девичий настырный голосок.

— Передом!

— Задом!

Смешались в кучу половики и вёдра, тапки и черепки, постель и ухват. С гвоздиков на стенах срывались и падали в общее веселье пучки целебных и ядовитых трав, волшебные ингредиенты, и оставшиеся с осенних запасов сушёные грибы с ягодами, и косицы чеснока с луком. Кот вцепился в трубу и жалобно орал. Стол съехал с законного места и перекрыл дверь, а лавка упёрлась в оконце, едва не раздавив драгоценное стекло.

— Передом!

— Задом!

Из печных пазов выскочила заслонка и с чугунным грохотом покатилась, давя недоконца разбившееся и сломавшееся, и успокоилась, только как следует припечатав Ягу по пальцам левой руки.

Из открытой топки посыпалась сажа. Приготовленные для утренней растопки угольки выскочили из разбившегося горшка и устроили бы пожар, да спасибо вёдрам, заранее залившим всё водой.

— Ай! Уй! Тьфу! Фу-у-у-у! Сдаюсь! Встань, изба, по-старому, как мать поставила!

Яга сидела в луже у печки и дула то на пришибленные пальцы, то на последний уцелевший уголёк в черепке. Вокруг творилась магия: всё по-хорошему крутилось и вертелось, отматывая к недавнему благополучному прошлому.

Когда целая посуда стояла на полках, стены украсились связками всякой всячины, а чистая вода удивительным образом оказалась в деревянных вёдрах, — Яга затопила печь и высунулась на крыльцо.

— Чего тебе надо?! Убить меня вздумала?!

— Нет! Что ты?! Милости прошу! Помоги-спаси, родимая!!!

— Чаво?! Какая родимая?! Это из другой сказки!

По-хорошему, девицу за настырность и вредоносность следовало бы съесть, а на косточках поваляться да покататься — вернейшее противорадикулитное средство!..

Но вид у гостьи был очень уж неаппетитный.

— Нет у меня ни отца, ни матушки! Один хозяин лютый да жадный. Не к кому мне, кроме тебя, обратиться за подмогою!

— Если так помочь просишь... то что же будет, ежели смерти моей пожелаешь!.. А чего ты от меня хочешь-то?!

Бабке становилось уже интересно, да и корзиночка в руках у девицы на что-то да намекала. Длинный нос, покрытый седыми волосками и бородавками, щупал воздух и улавливал весьма заманчивые запахи.

— А ты, бабушка, сначала в баньке выпари, за стол усади — потом и спрашивай!

Девица расправила тощие сутулые плечики, вскинула острый, в ссадинах, подбородок и зорко-дерзко поглядела на Ягусю карими глазами с замечательным финалом под правым.

— Ах ты... Вот наглючка! Баню тебе... Проходи в избу!

Гостья, подобрав драный, весь в заплатах подол, живо вскарабкалась по крутым шатким ступенькам и собралась вытаскивать из корзинки...

— Погоди! Эй, где скатерть-самобранка? Ну-ка давай, не филонь, давай, чтоб самовар был и калачи с пряниками!

На белейшую вышитую скатерть из корзинки стали выниматься пироги, сало, печёные яйца, творог, сметана, варенье и, к радости Васеньки, варёная курица.

Самовар кипел. Заварочный чайничек пускал ароматный парок. Банька топилась. Кот уплетал курочку. А девица по имени Авдотьюшка рассказывала бабусеньке Ягусеньке о том, что привело её в чащу дремучую к избушке на курьих ножках.

Что за беда толкнула Авдотьюшкину матушку, честную вдовицу, наняться в работницы к попу по прозвищу Спи-отдыхай, Авдотьюшка по малолетству не спросила, а может, и не запомнила... Каково им жилось в работницах, можно было судить по виду девицы. А уж когда от «спи-отдыхайных» трудов прям за стиркой умерла матушка, и говорить — слёзы.

Особенно рассердило старушку решение попа не отдавать заработанные матерью за десять годов десять рублёв. «Деньги для девицы молодой есть искушение, да и договор с матушкой был, а про тебя и речей не велось... Да и на похороны много ушло, да и с тебя за кров, за стол, за науку ещё бы спросить следовало».

Окончательную точку в расчёте поставила попадья с дочками, выдрав горемыке едва не половину волос.

В общем, дело вовсю шло к красному петуху под крышу посреди тёмной ноченьки... Да, зная Авдотьюшкин характер, можно не сомневаться: пришло бы...

От греха на душе да кандалов каторжных на руках с ногами девицу спас случай: как раз вчера прибежал царский гонец и принёс Авдотьюшке приглашение на ежегодный сказочный бал. Попадья с дочками хотели было отнять, да гонец именем царского величества воспретил:

— Приглашение выдаётся любому жителю сказочного мира, счастливчики выбираются случайным образом из простых жителей или приглашаются ежегодно — особо почётные. Ждите своего случая, уважаемые, не пускать права не имеете. После делайте что хотите. Нарядиться соответственным образом приглашённый обязан сам, хоть магически, хоть натуралистически. Добираться тоже так же. На всё да про всё вот вам сутки. Извольте быть к завтрашнему полудню. Счастливо оставаться.

— Пойми, бабушка, не жить мне теперь там. Я ж когда к тебе собиралась — всё, что к завтраку поповскому приготовлено было, тебе взяла. Скажут, обокрала...

– Ну... Украла... И своево-то не взяла... Да я ж не фея. Давай я колдану, да и влюбится в тебя сынок поповский, да и...

— Нет! — крикнула Авдотьюшка, а мозолистый, красный, покрытый цыпками, с обломанными ногтями кулачок треснул по столу. — Не надо мне паскудника этого, видала я его любовь: пока мать не видит, руками куда не надо тянется, а как по рукам, так к мамке жалится бежит! Нет, бабушка, мне на бал надо...

— Ладно... Придумаю авось чего. Пойдём в баньку. До полудня торопиться надо...

Девица намывалась, а Яга прикидывала, как быть. Внешние данные были так себе, а уж последние приветы от попадьи с поповнами и вовсе ставили на внешности жирный крест и накрывали медным тазом...

— Эх, ладно! Чего беречь! Мне этого всё одно мало, а ей жизнь устроит!

С этими словами старуха выудила из сундука крохотную склянку с живой водой и пошла в баню.

— Ну, как с гуся вода, так с девицы Авдотьюшки всякая худоба! Как при ясной луне, как при светлом солнышке, как при тонком месяце, как при тёмной ноченьке, — будьте всегда с Авдотьюшкой краса да здоровьице! Как месяц месяцович в воде отражается, так пусть милый друг на свет Авдотьюшку глядит, не налюбуется!

Вот что живая вода делает! И всего-то было три капельки. В стародавние годы водяным ей, Яге, подарено. А какой эффект! Входила в баньку замухрышка-работница, а вышла краса-девица: шея лебединая, брови соболиные, коса до пола, грудь колесом...

— Вот надевай! Я моды нынешней не знаю, да и не умею из дряни всякой одёжу колдовать! Надевай-надевай! Зато с полуночью не исчезнет!

— Спасибо, бабушка, красота-то какая! Не жалко?! Я отдам...

— Замолчи ты! А то в лягушку превращу! Говорю ж, дарю! Приданое, считай. Дочка мне сшила да вышила. Вот на, бусы ещё коралловые. Ну, куда мне носить-то? Мох на болоте собирать аль за грибами да ягодами ходить... Жалко — что без дела валяется, да если мыши съедят...

Сорочка шёлковая, цветными шелками вышитая, сарафан распашной с мелкими частыми пуговками жемчужными, ленты алые, бусы коралловые, кружева, кокошник атласный узорчатый, сапожки с каблучком... Ну какой девице на себя полюбоваться бы не захотелось?! Но Яга только зубом цыкает, торопит! До полудня уже совсем недолго осталось.

— Садись в ступу. Помела не дам! Всё равно править не умеешь. Домчит куда надо. До полуночи тебя ждать станет. На случай, если принцы да королевичи негодящими окажутся. А ровно в полночь обратно полетит. Если не судьба — залезай, мне помогать станешь, а там дочка в гости приедет и придумает чего получше. Ну да ты не из таких! Схватишь ты себе доброго молодца!

— Спасибо, бабушка! — только и успела крикнуть девица, как ступа пошла на взлёт и Авдотью прижало ко дну.

Глава 2. Анисьюшка.

Не успела Авдотья как следует поблагодарить и распрощаться с Ягой, как её кинуло вниз и прижало к самому полу. На полу лежал шушун, в последнюю минуту сунутый доброй бабушкой на случай похолодания.

Ступа покачивалась. Небо было ближе привычного. Иногда ступа обгоняла ворон и вдруг поравнялась с грозной и большой хищной птицей.

— Ой! Ястреб? За курами летишь...

— Нужны мне твои куры?! Я — канюк! Я мышей выглядываю, поля ваши стерегу.

С этими словами канюк отвернулся и, заложив вираж, ушёл по спирали вверх, а не ожидавшая ответа Авдотья поспешила закрыть рот и стала смотреть вниз.

Внизу были поля, реки, макушки деревьев казались зелёной овчиной...

Вот вдали показался город, и она попыталась определить, где тут дворец. Если честно, то Авдотья представляла себе его как терем вроде поповского, только побольше и более украшенный.

Не успела Авдотья рассмотреть чуть ли не семиэтажную островерхую белокаменную громадину, а потом и другую такую же, как ступа пошла на снижение.

Ступа приближалась, и город со многими красивыми зданиями становился всё виднее. Тут были и вполне уютные деревянные теремочки, и сооружения, казалось, сплошь состоящие из колонн и окон, и ещё что-то уж совсем непонятное, но красивое. Всё это великолепие было обнесено низеньким резным заборчиком. В заборчике было устроено несколько калиточек, и к ним стремились очереди нарядно одетых людей. Люди, проходя в калиточки, разбредались по теремкам, беломраморным громадам и прочим постройкам, а ещё ходили по площадкам, лесенкам, галерейкам, сидели на скамейках, качелях и бордюрчиках фонтанов.

Ступа начала спускаться, и Авдотья успела увидеть стоянку всякого транспорта с конями и каретами, драконами и коврами-самолётами. Как раз сейчас заходил на посадку летучий корабль. Досмотреть она не успела: ступа не решилась останавливаться на стоянке, а нырнула в лес, и за деревьями стало ничего не видать. Но музыка и людской смех доносились даже сюда.

«Вот зачем мне ещё и шушун? И так теплынь такая. Хотя всё равно спасибо! Как бы я без неё?!»

Хорошенько накрыв ступу ветками, Авдотья зашагала на звуки музыки и голосов.

Вот и очередь к пропускной калитке.

У калитки стоит швейцар с вежливо-непроницаемым лицом и с одинаковым выражением принимает билеты и у щегольски разодетых господ с задранными носами, и у обычно-прилично одетых стесняющихся с владельцев неожиданных приглашений.

Авдотьюшка встала в шустро движущуюся очередь за премиленькой барышней в почти белом, похожем на облачко платье. Завидев Авдотьин русско-народный сарафан, барышня сморщила носик, вздёрнула подбородок и тоненькой рученькой отряхнула невидимую пылинку с юбочки.

Авдотья показала ей язык и стала смотреть вокруг. И вдруг увидела, как швейцар с вежливым выражением не пустил девицу, наряженную в огромаднейшие рыбацкие сапоги, старую рыболовную сеть и веночек из полевых цветов на заплетённых в толстую волосах совершенно льняного цвета. В её синих глазах на тысячи осколков разбивались надежды. Очередь приостановилась, а Авдотья услышала слова швейцара:

— Тут вот на скамеечке погодите. Все пройдут — так я и вас запущу, а пока извините.

Авдотья не могла больше оставаться в очереди и подошла к скамеечке с из последних сил не плачущей девицей в сетке:

— Здравствуй! Тебя как звать? Сирота? Пойдём к ступе!

— Здравствуйте. Анисья... Матери и не помню, а отец есть... Я ему с семи годов от барина-самодура отбрёхиваться помогала... А он — седина в бороду, бес в ребро! Пять годов как снова женился, вот тут и началось... Особенно когда женихи к нам на двор заглядывать начали... Тут мачеха, видать, и подсчитала, что или двум дочкам по сундуку приданого, или одной — два... А тут мне приглашение это — так она отца подпоила на радостях-то и убедила отправить меня так, как я в малолетстве с барином спорила: не голая и не одетая, не пешком и не на лошади!.. Хорошо хоть отец сжалился — сапоги свои дал...

— Э! Да я о тебе слышала! Попадья «Волшебную Правду» любит читать. Коза же у тебя должна быть?

— Должна... Этот вот съел...

— А-а-а-а!!!

— Не бойтесь. Я девиц не ем. А транспортных средствов лишать — то есть моя природа магическая... Зато помогу чем могу: до места доставил и в обиду не дам.

С этими словами огромный серый волк потеребил серьги в левом ухе в виде букв «глаголь», «аз» и «и десятеричное».

— Некогда нам болтать. Давай тебе, Анисьюшка, наряд править! Вот Ягусеньке спасибо — а я-то, балда, ещё брать не хотела. Думала, и без него жарко, а вот оно как! Тут в кармане ещё и нитки с иголками! Ну бабуся!.. Надевай шушун! Парчовый... Да не застёгивай, чай не в церкви! Видала, как другие ходят?! Вот и ты не жмись! К низу сетку свою, будто юбку, пришей.

— Авдотьюшка, ты зачем юбку нижнюю... Как же без нижней-то...

— Там ещё две! А эта, гляди, вся кружевная да вышитая! Всё равно никому показывать не собираюсь — чай не из таких! Надевай-ка! Ну!!! Не хуже, чем у иных кринолины ихние! Повернись! Покрутись! Сейчас от бус пару ниточек отвяжу — и вообще красота! А волосы распусти лучше. Ой, сапоги скинь! Лучше совсем босиком, чем в таких. Хочешь, я тоже босиком пойду?!

— Нет, что ты! Лучше меняться будем, если позволишь... Спасибо тебе!

— Да ладно, сама бы я без бабушки и того, что у тебя есть, ничего бы не имела...

— Повезло тебе!.. Бабушка есть...

— Никто мне не вёз! Сама куда глаза глядят шла и нашла!

— Бежим скорее!

Очередь совсем поубавилась, и разнаряженных господ совсем не стало видно. На фоне добегающих владельцев нечаянных приглашений наряды Анисьи и Авдотьи вызывали даже завистливые взгляды, а Анисьины босые ноги не бросались в глаза.

Швейцар взял приглашения и, пропуская девиц в калиточку, не меняя безвыразительного лица, шепнул:

— Умницы! Найдёте вы своё счастье!

— Спасибо, дяденька!

За калиточкой было столько красоты, что куда глядеть — непонятно! И кусты диковинных растений, диковинно подстриженные, и цветы всех цветов, и фонтаны в виде всяких чудовищ, красавиц с красавцами, и даже просто статуи в виде опять же красавцев и красавиц, а также зверей и птиц разной степени диковинности.

Куда идти дальше, девушки ещё не придумали и остановились у статуи, сделанной, видать, сильно наспех или криворуким подмастерьем.

Ну не может же быть таких длинных и многоруких драконов с такими невероятно большими глазами, да ещё и такими тонкими усами! Да и раскрашена статуя была весьма аляповато. Ну кто, скажите, будучи в здравом уме, смешает ультрамариновый и жёлтый, алый и ядовито-зелёный? Да ещё и напустит поверх этого чёрных окружностей и белых линий. Хотя кое-что у мастера получилось отлично: блюда и подносы с бутербродами, пирожными и пирожками, всунутые в непропорционально маленькие лапки, выглядели как настоящие и даже пахли, как, впрочем, и графинчики с разноцветными напитками.

— Надо хорошенько осмотреться, чтоб всё-всё тут разглядеть успеть.

— Ага... А пока оглядываться будем, всё уж и кончится! Спешить надо, туда надо — вон, смотри, многие девицы идут. Вдруг там самое интересное и есть!

— Там, поверьте, не самое интересное... Если, конечно, вы не претендуете стать избранницей Кощея. Он приглашается на бал ежегодно, и ежегодно девицы соревнуются, чтобы понравиться ему больше всех. И ежегодно он забирает в свой дворец одну избранницу. Там она и остаётся на вечные века: вечно молодая, вечно под землёй, вечно в его полной власти, зато в золоте и драгоценных каменьях.

Девушки задрали головы и посмотрели наверх — с ними говорила «статуя нелепого дракона»...

— Ой, здравствуйте... Простите... Вы настоящий?..

— Конечно, самый настоящий дракон-пирожник! Вот, извольте отведать! Булочки с корицей, эклеры, корзиночки с ванильным кремом...

— Спасибо... Только у нас денег нету...

— Всё включено в программу бала! Голодные обмороки нам тут не нужны! Чего-с кушать изволите?

— Нам бы... — Авдотья и Анисья переглянулись.

Авдотьюшка ела ещё ранним утром у Ягуси, а вот Анисьюшка вышла из дома ещё вчера пополудни и не ела уже больше суток.

Дракон-пирожник мигом всё понял и, взяв свободное блюдо, положил на него всего понемногу и подал девушкам вместе с графином мятного лимонада.

— Сядьте вот на ту скамейку напротив фонтана со львами: за кустами роз её почти не видно и она свободна, а вам будет очень удобно наблюдать за всем.

Совет был очень хорош, а угощение — выше всех похвал. Мимо проходили изящные кавалеры с дамами и без, рыцари, мушкетёры, гусары, ковбои и всякие царевичи-королевичи. Одни искали невест, другие — приключений, а кое-кто находил и всё сразу.

Авдотьюшка чуть не подавилась пончиком, когда мимо прошла давешняя девица в недобелом и недооблачном платье. Она небрежно поглаживала брошку в виде крупного паука и брезгливо процедила, обращаясь к своему спутнику:

— Что это за пирожные... У моего батюшки в его дворце...

Спутник, изящный молодой щёголь в небесно-голубом камзоле, при широкополой шляпе и шпаге, только тряхнул завитыми чёрными локонами:

— Вы правы... Вот у меня во дворце...

— Вот противные! Раз всё не нравится, так и сидели бы в своих дворах! Лучше бы другому кому их приглашение досталось!

— Ой, ладно тебе, Авдотьюшка, посмотри лучше на вон тех молодцев.

Действительно, посмотреть на парней стоило:

Их картузы едва не доставали до самых верхних лап дракона-пирожника, а вот в плечах каждый был пошире его со всеми блюдами. Из-под одного картуза торчали рыжие кудри,из-под другого — русые пряди. У рыжего был габардиновый пиджак, полосатые штаны и босые ноги. У русого поверх вышитой белой рубахи был надет жилет из красного атласа, а чёрные молескиновые галифе уходили в новенькие кирзовые сапоги, старательно натёртые дёгтем.

Говорили они меж собой, стараясь не шуметь — получалось как у двух пароходов.

— Не, братец Фома, это медведь! Уши круглые.

— То тебе кажется, брат Ерёма, как же у медведя такому хвосту быть?

Парни указывали друг другу на статуи львов, напротив которых и стояла скамейка с пирующими девушками.