Голос, который не продали

Голос, который не продали

Глава 1

Софья выросла в городе, где зима длится семь месяцев, а остальные пять зима только собирается с силами. Дом её стоял на краю рабочего квартала, у самой воды, — и с детства она знала два голоса: голос реки, глухой и равнодушный, и голос отца, заводского инженера, который вечерами читал вслух, чтобы не думать о том, что день прожит впустую. Отец верил в числа. Мать умерла рано, и от неё осталась одна привычка: петь, когда некому слышать. Софья унаследовала эту привычку, но пела она, как поют в пустой комнате, — не для ушей, а для того безымянного существа внутри, которое ей же и было.

Так и текла жизнь, пока её не перерезала, как нить, музыка.

Случилось это скучным путём — через концерт, на который её затащила соседка по институту. Софья сидела в заднем ряду, сердясь на собственную покорность, и ждала, когда всё это кончится. И тогда — началось. Ничего особенного: оркестр играл Брамса, фортепиано вступило тихо, почти нехотя, как человек, впервые заговоривший после долгого молчания. Но в Софье что-то отозвалось — и не отозвалось, а сорвалось с цепи. Она внезапно поняла, что все эти годы жила в комнате без окон и только теперь узнала, что за стеной — свет. Ей было девятнадцать лет. Она не смогла бы объяснить, что случилось, и не пыталась: объяснение показалось бы ей изменой.

Она вышла в ночную улицу, и город показался ей наносным, временным, как декорация, которую снимут к утру. «Теперь всё будет иначе», — думала она. И была права, но не так, как рассчитывала: ничего вокруг не изменилось. Изменилась она сама, а это всегда страшнее и больнее, потому что не имеешь права предъявить счёт миру.

Домой она вернулась поздно. Отец сидел над чертежами; лампада его настольной лампы выхватывала из темноты усталое, заранее сдавшееся лицо. Он поднял глаза:

— Где была? — На концерте. — Дикий звук с потолка? — хмыкнул он. — Дела.

Он не был злым человеком. Он был измученным, а измученность похожа на злость, как похожа на радость лихорадка. Софья не ответила. Она легла и смотрела в потолок, и внутри неё звучало — длинно, стеклянно, до звона. Она понимала, что с этого вечера у неё будет тайна, и тайна эта — отцу не по силам. От этого было и страшно, и упоительно: как будто жизнь разделилась на двоих, и одна половина осталась в доме у воды, а другая ушла вперёд, освещённая, недосягаемая, и звала её.