скачать книгу бесплатно
Двенадцать странных историй
Ирина Суворовская
Странные истории, некогда происходившие в Кирилловском районе Вологодской области.
Ирина Суворовская
Двенадцать странных историй
ПРЕДИСЛОВИЕ
Одним жарким июльским днём наш Кирилловский район облетела новость: на Ивановом Бору пропала женщина. Весть была тревожная, но особенного удивления не вызывала. В середине лета, как только созревали первые ягоды, открывался сезон «потеряшек» – то тут, то там люди уходили в лес и не возвращались. Их искали спасательные службы вместе с добровольцами и, чаще всего, находили живыми-здоровыми.
Однако на этот раз никто не знал, при каких обстоятельствах исчезла жительница Иванова Бора. По правде говоря, она была уже бабушкой семидесяти пяти лет. Жившие с ней на одной улице родственники, обнаружив дом пустым, поначалу не волновались – решили, что хозяйка отправилась в лес за ягодами, как это часто бывало. Но когда время перевалило далеко за полдень, пришло страшное осознание: куда бы бабушка не ушла, домой она не возвратилась. Начались поиски, а местная газета стала пристально следить за развитием событий.
На третий день бабушку действительно нашли в лесу, едва живую от испуга. Как только её вернули домой, в кирилловской редакции было принято решение записать с пропавшей интервью – что называется, по горячим следам. Всё-таки две ночи в лесу на восьмом десятке тянули на полноценное приключение.
Так мы встретились с Зоей Анатольевной Ц.
В деревне, что смотрела с высокого берега на реку Шексну, отыскался домик. Его хозяйка была приветлива и спокойна, она ещё полностью не отошла от случившегося, но рядом находилась её дочь, и потому между всеми нами завязался непринуждённый разговор.
В то злосчастное раннее утро Зое Анатольевне не спалось и нестерпимо хотелось черницы. Никому ничего не сказав, она отправилась в ближайший лес, рассчитывая быстро вернуться. Позднее от односельчан выяснилось, что вся жизнь бабушки была связана с тем самым иваноборским лесом. Она прекрасно знала его, и по жизни считалась женщиной не робкого десятка.
Заблудилась Зоя Анатольевна почти сразу.
Стоило ей только зайти в лес, как самочувствие резко ухудшилось, пришлось даже сесть на землю. А когда она встала, то поняла, что больше не узнаёт место. Бабушка не была склонна драматизировать и принялась искать тропу, но увы – с той минуты каждый шаг уводил её всё дальше и дальше от деревни. Она искала дорогу до самой темноты, запутываясь ещё больше.
Наступила ночь – холодная, жуткая. Поняв, что выхода нет, Зоя Анатольевна устроилась на ночлег под большим деревом, хотя ни о каком сне речь, конечно, не шла. Мимо неё проскользнула рысь – опасная обитательница местных лесов. Зверь не обратил внимания на человека, но было страшно, очень страшно.
С рассветом старушка вновь отправилась в путь. Наконец, повезло – она услышала в лесу собачий лай и подала голос. На крик отозвался мужчина. И тут случилась первая странность: встретиться они не смогли. Зоя Анатольевна шла на звук, но тот – напротив – удалялся от неё, а потом всё стихло. Горевать было некогда, пришлось самой искать путь к деревне, и поиски продлились до самых сумерек.
В этом месте рассказ совершал крутой поворот.
Тем же спокойным тоном жительница Иванова Бора сообщила, что вторую ночь в лесу она провела не одна, а с незнакомыми людьми. Их было шестеро – двое мужчин и четыре женщины.
Из интервью газете «Новая жизнь»:
– Мне показалось, что они приехали на машине. Потом говорю: ну какая машина сюда пройдёт? Кругом лес и болотина! Разделились они на две партии: в одной мужчины и женщина, во второй три женщины. Я иду, а они за мной. Я оглянусь, остановлюсь – и они останавливаются, не подходят.
– А Вы пытались с ними заговорить?
– Конечно! Я говорила, а они не отвечали. Я села, и они сидят. Я им говорю: «Пойдёмте, здесь рыси бегают, выведете меня на дорогу, я вам заплачу». А они – ничего в ответ. А я-то думала, что это настоящие люди!
– А как они выглядели?
– По-обычному. Лиц так по-настоящему не разглядела, потому что они прятались, не казали лица, да я ещё вижу плохо. Вот и ночевала с ними я с понедельника на вторник. Женщины в белых платьях прямо так и лежат. Я присмотрелась – комары их не кусают.
Бабушка ещё раз попыталась разговорить незнакомцев, когда к месту общей ночёвки пришла рысь с рысёнком, но ответом ей снова была тишина. Так и ночевали все вместе, а с рассветом пропали и люди, и звери.
Немало огорчившись тому, что вновь осталась в одиночестве, Зоя Анатольевна отправилась в путь. Кричать она боялась из-за диких животных, но когда всё же решилась крикнуть, то услышала ответный крик. Это были односельчане, искавшие её вместе со спасателями МЧС. Не переставая кричать, бабушка и жители деревни шли по лесу, пока не встретились. Приключение, наконец, закончилось.
Признаться, рассказ Зои Анатольевны в тот момент вызвал лёгкую растерянность. Предстояло писать совершенно серьёзную статью о человеке, блуждавшем двое суток в лесу, но… как?
Комментарий представителей МЧС был сух и чуточку саркастичен: переволновалась бабушка. Кто ж станет спорить? Складывалось впечатление, что лишь во время нашей беседы эта милая женщина начала осмысливать произошедшее с нею – говорила и сама себе удивлялась. В конечном итоге решение было принято, и статью о спасении жительницы Иванова Бора под названием «Таинственный лес» опубликовали со всеми её необычными деталями.
Сегодня известно, что наблюдение за мистическими явлениями в немалой степени зависит от физического и психологического состояния очевидцев. Что синдром «старой ведьмы» (знаменитое «домовой душит») – это кратковременный паралич мышц, что даже у психически здоровых людей по разным причинам могут возникать зрительные и слуховые галлюцинации, что память может здорово подводить, формируя ложные воспоминания.
Только в тот июльский день мы с иваноборской бабушкой говорили не как корреспондентка и её собеседница, а как местные жительницы. Никакие пояснения не требовались. Столетиями бок о бок с жителями наших деревень обитала сила, описать которую будет делом нелёгким, несмотря на знакомые образы.
В этом сборнике изложено двенадцать странных случаев, а, возможно, даже больше. Каждая история максимально приближена к тем обстоятельствам, при которых она была услышана, содержит отсылки к архивным документам или опирается на старые дневниковые записи. Вопрос «верить или нет» – не ставится, будем считать их кирилловским фольклором.
ЧАСТЬ I. ЗА КАЛИНОВЫМ МОСТОМ
ИСТОРИЯ № 1
ШУМНЫЙ ДУХ
(отрывки из письма художнице, написанного в святочные дни)
Если бы вы спросили меня, какими красками можно описать те дни, я бы назвала четыре цвета. Тёмно-синий, аж до черноты – как деревенское небо. Белый – как стены старой церкви, которые отчего-то совсем не сливались с седым убранством зимы. Жёлтый – как свет в окошках нашего дома. Зелёный – как столетние высокие ели на берегу реки, посаженные ещё священником.
Казалось удивительным, но все эти цвета можно было увидеть в небе. В морозные ночи, выпадавшие на начало Святок, над заброшенной церковью вдруг загоралось большое пятно. Долго-долго переливалось оно словно горсть волшебных самоцветов из сказки. «Северное сияние», – говорили старшие.
С нашим приездом в Коротец на зимние каникулы в небольшом уютном домике вдруг появлялась ёлка. Дед сам приносил её из ближайшего болотистого подлеска – того самого, откуда по словам бабушки к детям приходит «худой ум», заставляя их капризничать. Комната сразу наполнялась запахом свежей хвои и смолы, который смешивался с запахом стеклянных игрушек из коробки…
Я думаю, что больше никогда в жизни мы не были так счастливы. Несомненно, у счастья множество граней; но чувство, испытываемое в те зимние дни, могло родиться только там, среди сугробов. Там оно и осталось.
<…>
Святки начинались с рождественского Сочельника. Шестого января утром бабушка говорила: «Сегодня – строгий пост». Держали его до первой звезды, и, кажется, ничего не употребляли в пищу. Теперь мне думается, что даже на ужин мы ели лишь пресную ячневую кашу.
Зато седьмого числа ещё до свету бабушка ставила в русскую печь противни с пирогами и калачами – один за другим. Затворённые[1 - Затворённые – то есть замешанные.] на домашней сметане, калачи получались ароматными и рассыпчатыми. Пекла их бабушка много-много, и не только для внуков, и не только в то утро, а почти каждый день после наступления Рождества – старинный обычай предписывал хозяевам ожидать гостей.
Они приходили вечером. Шумные и весёлые, баски?е и страшны?е – те, кого в наших краях называли таинственным словом «кудеса». Размалёванные угольями и всем, что попалось им под руку, гости изображали цыган, медведей или рогатую нечисть. Они пели, плясали, наводили невообразимый шум и гам, желали всяческого благоденствия щедрым хозяевам, складывали в холщовые мешки угощения и удалялись восвояси. Кудеса могли вернуться на другой вечер – их ждали, их привечали на протяжении всей первой недели после Рождества. На другую же неделю будто бы наступало затишье, но перед самым Крещением в дверь снова могли постучать, чтобы после пропасть на целый год.
Когда ты мал и не в силах угадать в чумазом чёрте односельчанина, а в мохнатом медведе – односельчанку, вечерние представления кажутся тебе необычайно завораживающим действом. Оттого-то с наступлением темноты каждый звук с улицы заставлял трепетать сердце от предвкушения встречи с незваными гостями.
Но всё-таки зимняя сказка начиналась чуть раньше святочного представления кудес. Она начиналась с морозных узоров на окнах, с деревянных санок-чунок, летевших с горы, с жарко натопленной под вечер «чёрной» бани на берегу реки, с ярких звёзд на небе, глядевших в застывающую полынью. Словно из ниоткуда возникал месяц, тоскливо скрипела старая ель у бывшего дома священника, а из тёмных перелесков слышался гул ветра. Ночью он любил забираться в печную трубу и выть, выть…
После бани мы обычно сидели за чашкой чая, играли в «козла» или собирались на деревенское гулянье, слушая бесконечные рассказы о том, как весело было в Шалге. Вероятно, сейчас вы задумались над тем, что такое «Шалга», и теперь я должна буду сделать кое-какие пояснения. О, этим диковинным словом называли одну местность, где прежде стояло никак не меньше двадцати деревень, сгинувших в беспощадном колесе времени. Жителям пришлось оставить Шалгу, потому что никто не связывал с нею никаких надежд. Человек уже побывал в космосе, а к тем деревням ещё только вели электричество, но приличной дороги так и не выстроили.
Многие бросили дом и переехали в соседний Коротец, где имелось всё: и работа, и магазин, и почта, и клуб, и медпункт. Отныне шалжаки звались коротчанами, плясали на мосту в Екатерину[2 - «Екатерина», «Екатеринов день» – в прошлом престольный праздник, а с советских времён и до наших дней «день деревни» в Коротце. Несмотря на то, что Коротецкая церковь называлась Ильинской, один из престолов церкви был посвящён великомученице Екатерине. Главная традиция местного праздника заключалась в том, что вечером коротецкие жители приходили на мост через речку Ухтомицу и плясали под гармонь.] и собирались на кладбище в Троицу[3 - В Коротце до сих пор принято собираться в Троицу на кладбище, чтобы помянуть усопших. Переехавшие шалжаки тоже следовали этой традиции, однако на Духов день уезжали в Шалгу на свои кладбища.], но незаметно для других продолжали жить традициями покинутого края. Был ли хоть один день, когда они не вспоминали свою бедную Шалгу?
Вот и мы длинными вечерами слушали рассказы о том, как в ранешное время ходили на беседы молоденькие девушки, как гадали они на Святки, как шутили над ними парни, и как одного чудного человека носили голышом от деревни к деревне в образе кудеса-покойника. Без мистики, конечно, не обходилось.
<…>
Из всех зимних историй больше всего мне запомнилась та, в которой говорилось о шумном духе, обитавшем лет сто назад в одном шальском доме. У этого явления не было никакого названия – то ли не находилось ему объяснения, то ли не хотелось произносить его имя. Только намёки.
Сам рассказ был чрезвычайно коротким, не считался святочным, не имел ни начала, ни конца. Но пока он неспешно лился, мы успевали вообразить, как быстро догорал зимний день в чужой деревне, и красное холодное солнце валилось за дальний лес. К утонувшим в снегах избам подбиралась густая, как черничный кисель темнота.
В той незнакомой нам деревне, названной Сокольем, жила девушка по имени Любава. Её крестьянское семейство по местным меркам считалось середняцким – не зажиточным, но и не нищим. Это значило, что у родителей Любавы имелся хороший дом с зимовкой и небольшое хозяйство, а будни их проходили в усердном труде.
Находилось Соколье в полуверсте от церкви, насчитывало около двадцати домов и больше шести десятков жителей – по крайней мере, так было до начала «германской»[4 - Имеется ввиду Первая мировая война.]. Селенье выросло из трёх дворов, и потому часть его жителей приходились друг другу не просто соседями, а близкими родственниками.
Мороз – не мороз, бежала Любава к своей двоюродной сестре Ольге, жившей тут же, в Соколье. У той в семье случилось страшное горе: в один год умер отец, а на другой не стало матери. На попечении девушки остались братья и сёстры, мал-мала-меньше – всех вместе семь человек; и только брат Илья был старше других. Из крепких середняков в одночасье они обратились в последних бедняков.
Жили сироты в своей избе одни, и в ту пору часто случалось бывать Любаве у Ольги. Зимой что – темно да скучно, оттого и собирались деревенские девушки на беседы то у одной, то у другой в избе, а то и отдельную избу поряжали, в складчину благодаря хозяев за хлопоты. С собой они приносили прялки, и целыми вечерами пряли под свои девичьи разговоры – от Михайлова дня до Николина дня отмеряли себе сорок пасм. Захаживали на беседы и парни. Но если осенью ещё плясала да играла молодяжка, то с Филиппова поста всё веселье воспрещалось до самых Святок.
А вот в Святки!.. В Святки наоборот: прясть нельзя, озорничать – можно. Можно нарядиться страшным кудесом, разворошить чужую поленницу, тайком погадать на судьбу, и ничего тебе за это не будет.
Как и всякие другие девушки, шальские придумывали себе нехитрые развлечения. То загадывали встречу с суженым во сне, положив замок с ключом под подушку, а то и на перекрёсток в полночь бегали. Слушали: не звенит ли где колокольчик? Откуда прозвенит, туда и замуж идти. Лишь бы успеть убежать с перекрёстка, чтобы бесы не схватили и не уволокли с собой! Слушали и просто под окнами изб, взяв с собой загодя испечённый прясной пирог[5 - Прясные пироги – это открытые пирожки, по форме и виду напоминающие знаменитые калитки с картошкой из бездрожжевого теста, только начинкой для них служила ячневая или пшённая каша.]. Коль подслушанный разговор был добрым, значит, и год обещал быть хорошим. Ну, а коль о худом говорили или ругались, то и год ожидали худой.
Сыпали девушки в глубокие блюдья разные занятные вещицы – колечки, булавки и прочее. Пели подблюдные песни, судьбу себе выбирали. Гадали в банях с зеркалами и свечой: «Суженый-ряженый, постой передо мной…». Шептались в Шалге, что суженые впрямь являлись; правда, кому-то он раз показался не в зеркале, а отражением в воде, налитой в ведро.
На посиделки сёстры из Соколья ходили вместе, а после бесед оставалась Любава у Ольги на ночь и видела по-настоящему странные вещи. Когда и почему в доме сирот стал озорничать шумный дух, никто и тогда сказать не мог, а теперь уж и вовсе говорить некому. Плутовал помаленьку, на глаза не показывался, но только лягут все спать – дверь в сени возьми и раскройся сама… Ну, мало ли что бывает, девушки встанут, закроют, а дверь, как нарочно, обратно распахивается. Клубится пар в промерзших сенях, снаружи мороз лютый! Вот они опять закроют, крепко – на крючок, так крючок с петли срывается, и дверь снова стоит открытая настежь. Мучались, пока тому не надоест.
В другую ночь принимался он возиться на чердаке. Такой шум поднимал, что казалось, будто по потолку кто-то сундук кованый таскает. Девушкам и не страшно вовсе, их больше любопытство разбирает. Без страха залезут они на чердак, посмотрят – нет никого, тишина. Вернутся в избу, а на чердаке опять возня и грохот стоит.
Говорила Любава ещё об одной вредной выходке сокольского духа. Устав от дверей и чердака, нечто начинало донимать младших братьев и сестёр Ольги. Из-под спящих детей принималось оно тащить полатницы – доски, из которых в деревнях мастерили и полати, и кровати. И вроде явного вреда от этих фокусов не ощущалось, во всяком случае полатницей никого не молотило, но и ничего приятного не скажешь тоже. Впрочем, остались Любавины слова о том, что страха никто не чувствовал, ничего особенного…
Если бы писать не письмо, а книжку – ту, что так почитают за искусное сочинительство, у истории вышел бы чудный финал с фантастической сценой изгнания шумного духа. Только в жизни такому случаться необязательно.
Жили крошечные сироты под присмотром сестры совсем недолго. Самых младших забрали в приют в уездный тогда ещё город Кириллов, чтоб спасти от голодной смерти. Правда, спастись удалось одному только мальчику, а сестричек его не стало. Он вернулся в Соколье спустя пять лет, но почти что не жил в родительском доме – так он сам о себе написал, а спустя сотню лет та бумажка нашлась в архиве. Поначалу мальчишку забрали родственники, а потом его увёз «на города» старший брат Илья. Ольга тоже покинула Шалгу – вышла замуж. Дом с шумным духом продали, перевезли на новое место, где всё и затихло.
<…>
Думается, вы снова и снова задаётесь вопросами: неужели и вправду никто не боялся того явления в доме? Или же это игра далёких, истлевших воспоминаний, где уже нет места страхам? Вынуждена приоткрыть вам тайну: в старой Шалге домашний дух – шумный или тихий – был частью местных верований. Скажу больше: его считали членом семьи. Или… он таковым и являлся?
Отчасти секрета коснулись музейщики. В конце тридцатых они появились в шальских деревнях, и в одном из домов на Горке им показали деревянную куклу, наречённую тётей Аней. Говорили, что тётя Аня – при всей своей внешней простоте – очень уж походила лицом на одну из покойных родственниц хозяев дома. Одетая в сарафан и платок, кукла хранилась на чердаке. Прежде она бывала важной гостьей на святочных беседах, куда её приносили кудеса. Тётю Аню, наряженную в одежды покойницы, подносили к девушкам во время особого действа: обряда целования. Те девицы, которые горячо желали выйти замуж, целовали куклу, бессознательно обращаясь к ней за помощью в столь важном деле[6 - Из рассказа Нины Михайловны Гущиной, представительницы семьи Евстюничевых, в которой когда-то хранилась кукла.].
Отдавали музейщикам тётю Аню с большой неохотой. На её суровом деревянном лице навсегда застыло отражение тайной веры северян в духа предков, охраняющего дом и его обитателей. Будьте уверены, жители тех деревень со своими духами общались даже во времена советского безверья. А, может, общаются и поныне, если сохранили ключи, коими – как известно – являются заветные слова. Только не ждите, что кто-то вам в этом сознается! И уж слов никаких не скажет, потому и зовутся они заветными, что принадлежат семье, передаваясь из поколения в поколение.
Тётя Аня жива и поныне, с ней можно даже встретиться, если очень захочется. Старый дом её чудом уцелел в страшном пожаре на Горке – тогда сгорела вся деревня, кроме двух домов тёти Аниных родственников.
Не кажется ли вам, что тот шумный дух из Соколья вовсе не пакостил, а лишь неумело общался с жителями своего дома? Возвещал о тёмных временах, новых бедах или пытался хоть кого-то сберечь, прогнав из голодной деревни в городской приют? Кто ж теперь скажет, когда ключи потеряны?
ИСТОРИЯ № 2
СТАРАЯ ШКОЛА
На заросшем берегу Ухтомицы стоит одинокий дом. Он пустует много лет, и никому не интересен. Рядом с ним проходит большая дорога, по которой время от времени несутся машины и идут люди, но дом скромно держится в тени деревьев. Забором ему служат густая трава летом и непролазные сугробы зимой. Ухтомица была бы счастлива затопить его по весне, если бы только могла подняться на низенький холм.
Кажется, у дома даже есть хозяйка, но о ней мало кто помнит. Решётки на окнах говорят о казённом прошлом. Так и есть: когда-то сруб перетащили в Коротец из Шалги, чтобы обустроить пекарню, но всякая надобность в ней отпала ещё до открытия. Потом дом стал промтоварным магазином – на короткое время, пока не возвели кирпичное здание сельмага взамен сгоревшего деревянного. Наконец, третья попытка вдохнуть в него жизнь окончилась неудачей.
И невзрачный домишко закутался в листву, притих у моста. Никто не догадывается о том, насколько он стар, и кем был до своего печального переезда. То бывшая Шалго-Бодуновская школа.
***
– Припоминаю я один странный случай, – говорит старик. Ему давно перевалило за девяносто, но разум и память при нём. Он с лёгкостью возвращается в далёкие воспоминания.
В этих воспоминаниях нет никакого старика, есть только юноша лет шестнадцати. Днём он вместе с товарищами работает в старой церкви, делая колёса для нужд фронта, и получает за это шестьсот граммов хлеба в день. Вечера на деревне полностью принадлежат молодёжи. Горькая голодная жизнь скрашена ожиданием этих вечеров. Вместо сытного ужина – кирилловская гармошка, выменянная у безногого кустаря Феди с Яршева за новые бочки, дёготь и несколько монет.
Юноша не знает, что пройдёт год-другой, и кончится война, не станет отца, а сам он навсегда покинет Шалгу. Служба в Красной Армии – повинность и шанс для мальчиков из бедных семей; дальше как повезёт. Но пока юноша дома, он страстно влюблён, и это чувство взаимно. Его возлюбленная живёт в соседней деревне, они видятся на гуляньях.
…Звонок прерывается. После нескольких торопливых гудков в трубке старик продолжает:
– Честное слово, я и сам не знаю, что это было. Только довелось нам с ней однажды столкнуться с чем-то таким… Как говорят – необъяснимым. Случилось это в школе, в Попове.
Он говорит об одной октябрьской безлунной ночи, чья чернота куда тягостней зимней. Всё сливается воедино – избы и амбары, обнажившиеся перелески и увядшие поля, нитки склизких тропинок и грязь тележных дорог. В самый поздний час не светятся огни на деревне: крепко спят селяне, большие и малые, измученные непосильным трудом. Но свиданье назначено, подстроено доброй подругой, и влюблённые отпирают нехитрый замок, пробираясь в старую школу, где когда-то и сами сидели за партами. Большой дом с четырёхскатной крышей, коей в тех краях отмечались избы уважаемых людей, стоит напротив закрытой церкви.
Они осторожно шагают по коридору. Ни керосиновой лампы, ни спички в руках, а электричество и вовсе придёт в Шалгу лет через двадцать. Кроме двух классных комнат с уборной в школе есть ещё и каморка – то ли для учительниц, то ли для сторожихи, часто ночующей тут же, чтобы не брести поутру во мраке и холоде. В будние дни печь должна быть истоплена рано-рано, до начала занятий, а сами классы прибраны. Но нынче сторожиха Текуса спит дома, не догадываясь о том, где её ключи.
В каморке царит такая же кромешная тьма. Влюблённые рады и благодарны ей: темнота хранит их секрет, прячет счастье от любопытного глаза и злого языка. При всей простоте деревенской жизни тайные встречи немыслимы и порицаются. Шальские матери знают: если дочь не вернулась с гулянья до свету, стало быть, упорхнула птичка – самоходкой вышла замуж, и с утра надо ждать сватовьёв[7 - Сватовья, сваты – в данном случае родители новоиспечённого мужа.], что придут в дом невесты на мировую. Наши влюблённые до поры до времени обходят негласный закон деревни.
В эту ночь они снова всех обманули, и – кажется – получилось хорошо да ладно. Но в волнительной темноте им прекрасно слышно, как со скрипом открывается дверь в каморку, запертая на крючок.
– В ту же секунду, – спешит рассказать старик, – на чердаке поднялся ужасный шум. Я прожил длинную жизнь, но до сих пор не могу сказать, на что он был похож. Грохот стоял такой, будто кто-то… – тут он задумывается, – ехал по чердаку на телеге? Помню, как в коридоре вдруг стало холодно. Она закричала в испуге: «Бежим, бежим!». Мы не стали ничего выяснять и просто убежали.
Старик смеётся над самим собой и своими страхами. Несмотря на тот странный случай, влюблённые продолжали встречаться в старой школе, правда, не задерживались там до полуночи. Одно за другим исключаются все объяснения. Нет, никого не могло быть в школе, и свиданье случилось внезапно. Нет, на чердак даже лестницы не было.
– Похожие вещи происходили то тут, то там по Шалге, этому никто не удивлялся. Говорили, что в Суворове у соседа нашего, Ивана Андреевича, в доме тоже ночами глумило на чердаке. Шумело, гремело, не давало спать. Но сам я столкнулся с чем-то таким лишь той ночью… Слышал, будто бы школа раньше была домом священника, и что стоял он на месте старого кладбища, – задумчиво заключает юноша через восемь десятков лет.
Свою мысль он не досказывает и никакого ответа для себя не находит. Та любовная история, невзирая на скорый брак, кончилась драматично – смертью младенца.
***
Существуют дома, обречённые на безвременье. Можно забрать их с собой из глуши, но они не хотят приживаться на новом месте. Знать, и старая школа, откуда однажды сбежали влюблённые, оказалась таким же домом. Отчего бы не здравствовать было ему в Коротце, и о ком тосковать, если по бумагам школой его и задумывали?[8 - Указание на это есть в паспорте Шалго-Бодуновской начальной школы.]
Но народная молва упирается: дом из Поповы прежде принадлежал священнику. Не последнему – этот жил до тридцать седьмого в Панове, а какому-то другому. Уж не тому ли, чей надгробный камень то исчезал, то появлялся на разорённом церковном погосте?
Звали того священника Гавриилом Фёдоровичем Фрязиновым. Он прожил простую и в то же время необыкновенную жизнь. Оставленные им записи – даже самые сухие строки – проливают свет на жизнь глухого прихода и позволяют всерьёз размышлять о настоящей предыстории поповского дома.
Гавриил Фрязинов служил священником в Шалгободуновской[9 - Возможно, читатель уже обратил внимание на разницу в написании кое-какого словосочетания, но ошибки тут нет, всё согласно документам. «Шалгободуновская церковь», «Шалгободуновская церковно-приходская школа», а вот сельсовет и медпункт «Шалго-Бодуновский», советская начальная школа тоже «Шалго-Бодуновская».] Преображенской церкви почти шестьдесят лет. В свой приход он прибыл, отучившись в новгородской семинарии и прослужив года два в небезызвестной Чаронде. Появление молодого священника в Шалге можно было счесть не чем иным, как ответом на молитвы самых усердных прихожан. Отношения предшественников Фрязинова и жителей шальских деревень время от времени накалялись, а затем дотошно разбирались в судах. Справедливо заметить, что хороши были обе стороны, и что в соседних приходах вспыхивали куда более скандальные дела. Однако новый священник сумел наладить отношения с прихожанами, и череда судебных разбирательств прекратилась.
Как представитель духовенства Гавриил Фёдорович вместе с женой Елизаветой поселился около Преображенской церкви. Десятью годами позже в своих записях Фрязинов отмечал, что семья его живёт в собственном доме в той же деревне. Селенья при церкви, где жил причт, традиционно называли Поповами да Поповками, не всегда писали с большой буквы и часто не отмечали на карте.
Почти сорок лет Гавриил Фрязинов был благочинным своего округа, держал ответ перед епархией не только за свою церковь, но и за десять-одиннадцать других. Священник имел серьёзные награды за службу. Одна из них – орден святого Владимира четвёртой степени – позволила пожаловать его семье дворянство, а самого Фрязинова к тому же возвели в сан протоиерея.
Появлением школы в приходе жители Шалги были тоже обязаны Гавриилу Фёдоровичу. Прежде местных детей выборочно отправляли в удельное училище, что находилось в двадцати пяти верстах от дома в селе Петропавловском, но священник открыл одноклассную церковно-приходскую школу. Епархия благосклонно отмечала на страницах своего вестника: «Священник Фрязинов ведёт всё дело обучения один и даёт школе всё необходимое».
Классная комната размещалась в тесной келье при церкви. Поначалу учились одни мальчики, но довольно скоро обучать стали и девочек. Появился второй учитель. В конце концов, школе потребовалось просторное помещение, и есть основания полагать, что переехала она в дом Фрязинова в 1901-м году. Дети священника к тому времени выросли и разъехались, а была ли жива его супруга – об этом ничего не известно. Сам Гавриил Фёдорович находился в преклонном возрасте, до последнего вёл дела и скончался в начале лета 1902-го. Своей церкви старый священник завещал некоторую сумму денег, о которой упоминалось уже после его кончины.
Если допустить, что оставил он не только деньги, то народная легенда внезапно сходится с советскими бумагами: Шалго-Бодуновская школа была школой ещё при царе, но сам дом когда-то принадлежал священнику[10 - На самом деле практика такая была.]. Что касается второй части легенды – той, что про старое кладбище, видимо, придётся рассказать ещё одну историю, и пусть она не покажется вам лишней. В ней есть и тот самый священник, и погост, и сама она вызывает некоторое изумление. Впрочем, странности эти даже сто тридцать лет спустя знакомы всякому обывателю, столкнувшемуся по воле судьбы и очередной реформы с земельным вопросом.
***
Та история началась одним мартовским днём 1890 года в уездном городе Кириллове, когда до окружного надзирателя Вельской удельной конторы, коллежского асессора Владимира Фёдоровича Николя дошла весть о возмутительном самоуправстве. Сделав некоторые распоряжения, Владимир Фёдорович составил рапорт начальству в Вельск.
Нарушителем надзирательского покоя оказался старый священник Шалгободуновского прихода Ромашевской волости Гавриил Фрязинов. Двумя годами ранее он обратился в Новгородское губернское правление за разрешением на расширение территории приходского кладбища. Ситуация в Шалге складывалась поистине плачевная.