Сотня грехов

Антон Сутормин

Сотня грехов

Глава 1. Падение.

Каждый день в нашей жизни что-нибудь да происходит. Важное откладывается в долговременной памяти, а обычное отмирает вместе с нейронами мозга. Самое главное — не начать путать их местами.

Матовые тёмно-красные стены безоконного зала поглощали свет роскошных люстр, старательно освещавших потёртые игральные столы. Рокот металлических шариков по лакированному дереву отдавался эхом, лишь изредка прерываясь тихим смехом или невнятным бубнежом.

— Ха, чёрное, представляешь?! — заорал Семён.

— Да… чёрное… — пробормотал я.

— Не дрейфь, в следующий раз повезёт! А сегодня я угощаю, — произнёс он, схватив меня за плечо.

Крупье с приглушённым стуком опустил лопатку, пара фишек звонко покинула мою сторону стола. В носу остался лишь впитавшийся в дерево химический запах моющего средства.

— Ну ладно, пойдём. Тут главное — остановиться, — сказал он и, залпом осушив бокал, со звоном опустил его на металлический поднос официанта.

Перебирая между пальцами оставшуюся фишку, я раскрутил её со всей силы на краю дубового борта, с хлопком пристукнул ладонью и тяжело вздохнул.

«Ладно, в следующий раз».

***

— Ну что, куда зайдём? — спросил Семён и тут же заворчал: — Все из себя такие элитные и престижные, а выпивка никакущая.

Прогуливаясь в затихшем полумраке жилого района, я наблюдал, как вечерние фонари выхватывают из темноты носы моих строгих классических туфель. Подушечки пальцев зудели — им не хватало привычной тяжести фишек.

В плече отдался лёгкий удар.

— Ну ты чего? — Сёма всматривался в каждую черту моего лица, пытаясь поймать отстранённый взгляд.

— Так… ничего. — Сверчки в кустах, заходясь мелодичным звоном, заглушали тяжёлый пульс в голове. — Знаешь… я, наверное, пойду. Дома жена с ребёнком — надо пораньше вернуться.

— Но как же?

— Потом угостишь, — сказал я и, похлопав его по спине, побрёл домой.

***

«Да сделайте вы уже парковку».

Протиснувшись между сотней плотно стоящих машин, я подошёл к двери своего муравейника и зашарил по карманам в поисках ключей.

«Ни в правом, ни в левом. Так, и в пиджаке тоже нет…»

К горлу подступил сухой ком, веки напряглись, в ушах отдавался только далёкий собачий лай.

«Ну и ладно».

Расслабив лицо, я вздохнул, потянулся к домофону и указательным пальцем набрал 248. Он зазвенел.

С верхних этажей доносились чужие крики: одни ругались, другие хохотали — слов не разобрать.

Динамик зашуршал. Пиканье оборвалось.

— Это я.

Магнит замка с щелчком отпустил дверь, из панели пропищала короткая мелодия.

Стоило мне войти, как глаза и нос незамедлительно забило пылью. На полу валялись мешки то ли с песком, то ли с цементом; инструменты, стремянка и всякая всячина строителей.

«Лифт не работает», — небрежно написано карандашом на мятом листке бумаги.

«Придётся идти по лестнице».

Ноги налились свинцом — приходилось поднимать каждую по отдельности. Левой, правой. Левой, правой.

Воздух жёг лёгкие. На улице стояли августовские сумерки, но между пролётами гулял пронизывающий сквозняк. Окна были наглухо закрыты, а ветер всё равно трепал штанины и подбивал полы пиджака.

Я скукожился и скрестил руки на груди. «Не хочу отпускать остатки тепла».

Губы сохли мгновенно, сколько бы ни смачивал — во рту оставался сухой меловой вкус.

Наконец последняя ступень. На стене надпись «18-й этаж».

Я потянул ручку остывшей стальной двери — она со скрипом распахнулась. Из коридора ударил режущий глаза свет — пришлось зажмуриться.

Пока в чужих квартирах гудели голоса, я по привычке дошёл до своей. Встал на недавно постиранный коврик и постучал. Дверь отозвалась глухим гулом и замерла. Прошло секунды три. Никто не зашевелился.

— А… Да… Точно…

Палец потянулся к кнопке звонка, как вдруг дверь отворилась без щелчка.

— Привет, — сказала Настя с улыбкой. — Открыто же, заходи. — Она посторонилась, пропуская внутрь.

— Привет.

Я зашёл, а она тихонько прикрыла за мной дверь.

— Трудно без лифта, правда?

— Да.

Она развернула меня и помогла снять пиджак.

— Я там курицу приготовила, уже всё накрыто, можем садиться.

— Ага…

***

За столом было тихо. Одно из мест оставалось сервированным, еда остывала, но за ним никто не сидел.

— Славик, — приглушённо окликнула Настя.

Его приборы лежали слишком аккуратно.

— Пускай, если не хочет.

— Да… Конечно… — сказала она, не поднимая глаз; руки держала под столом и изредка чем-то шуршала.

— Я, кстати, в школу наконец устроилась. Учителем русского языка и литературы. — Она снова улыбнулась.

— Вот и хорошо.

Обогреватель гудел. На плите тихо дребезжал закипающий чайник. Ничего другого слышно не было.

Я специально постукивал вилкой по тарелке.

— Ну… А как там с издательством? — спросила она.

Сжав прибор в руке, я выдавил:

— Отказ.

— Да?

— Да.

Безмолвие сдавливало голову, сжимая виски до звона.

Я закинул в себя остатки пищи и наконец закончил.

— Ладно.

Сложил посуду. Включил кран. Немного подержал руки в тёплой воде. Помыл тарелку, чашку и вилку.

— Спасибо, — сказал я, стоя в дверном проёме. От тарелок шёл тяжёлый, сладковатый запах застывающего куриного жира. Подступала тошнота. Настя сидела не шевелясь. Смотрела в свою порцию и съела за всё время лишь пару кусочков.

В голове гудело. Пусто.

…

Я отвёл взгляд и пошёл в свою комнату.

***

Усевшись за стол, я взял ручку, блокнот и калькулятор.

Открыл первую страницу — черновик: «Повесть о трёх соловьях».

«Не то».

Пролистал половину — сплошные цифры и вычисления.

«Скоро осень, придётся платить за отопление. Нам его не хватит, будем топить своим обогревателем. Расходы на электричество увеличатся».

Я записал.

«Славе нужно купить новую тёплую одежду. На ребёнке экономить нельзя. Немного отложить Насте. Еда, школа, быт».

Я записал.

Паста методично вычёркивала из общей суммы рубль за рублём, пока не закрыла все нужды семьи. «Они в безопасности».

Ручка упиралась в лист, отбрасывая тень. «Итого — совсем ничего. Но это мои деньги. Если проиграю эти крохи — просто потерплю без обедов. А если повезёт — принесу домой вдвое больше». Шарик зацарапал бумагу. Я записал.

Глава 2. Взлёт?

Очередной вечер пятницы. Сырой подвал, переоборудованный под клуб. Дресс-кода нет. Играют сразу на деньги.

Тусклый свет. Дешёвый парфюм, перегар и пот. Безостановочная электронная музыка, дробящая голоса. Череп зудел.

Я вошёл следом за Семёном. Грязь хрустела под подошвой.

«Народу — не протолкнуться».

— Ну, куда пойдём?

— Блэкджек.

— Хороший выбор, — сказал Семён и повёл плечами.

«Хочу хоть сегодня контролировать ситуацию».

У стойки наплёвано, в углу засохшие подтёки. Сизый дым от паровых генераторов и сигарет сгущал тяжёлый влажный воздух.

— Все столы заняты, только одно место свободно.

— А? Да. Играй пока, я посмотрю.

— Ну что ж, ладно. — Семён растянул губы и опустился на стул. Дерево сухо треснуло под его весом.

— Делайте ваши ставки. — Крупье стоял в белой рубашке и глянцевой чёрной жилетке.

Я опёрся рукой о спинку стула. От Сёмы несло одеколоном, от стола — сукном и старым дымом.

— Начнём с малого. — Он стянул резинку со свёртка денег, пальцами отделил несколько купюр и положил на стол.

— Ставок больше нет. — Сухой шелест колоды. Две карты скользнули к Семёну. Он вскрыл.

Дама и восьмёрка. Итого восемнадцать.

— Ещё?

— Нет.

— Открываю. Девятнадцать.

— Ну, ничего. — Семён покачал головой. Снова зашуршал пальцами и поставил столько же.

Новая раздача.

Десятка и шестёрка. Шестнадцать.

Лоб сдавило. Я поднял взгляд — крупье тут же вернулся к раздаче.

— Эй, Семён…

— Ещё, — сказал он.

Крупье медленно потянул карту. Двумя пальцами положил её Семёну.

Шесть. Перебор.

— Да уж, — вздохнул он. По его шее ползла капля пота.

— Сёма! — Я схватил его за руку.

— Да щас всё будет! — Он отдёрнул локоть, отделил от остатка сложенную вдвое пачку и шлёпнул деньгами по столу.

— Ставок больше нет.

Карты прилетели ему почти в ладони. Он перевернул их.

Девятка и восьмёрка. Семнадцать. У крупье вскрыта восьмёрка.

Руки дрожали. Он перебирал карты. Сминал их. Пристукивал зубами.

Я ткнул его между рейками спинки.

— Бери, — прошептал я, наклонившись над его ухом.

Он не шевельнулся.

— Добирай! — Качнул я его за плечо.

— Ещё? — Крупье смотрел на него с безразличием.

— Нет, хватит… — сказал Семён, едва дыша. Голова подрагивала. На спине футболки расползалось тёмное пятно.

— Открываю. — Пальцы крупье потянулись. Он загнул край и перевернул карту.

Валет. У крупье восемнадцать.

— Да что ж ты… — Зубы сжались.

«Такой шанс был!»

— Вставай. — Я впёрся ему плечом под локоть и сдёрнул со стула. — Давай я.

— Но у меня ещё есть… — Глаза у него забегали.

Я тяжело сел на ещё тёплое дерево. Ладони скользнули по влажному сукну.

Нащупав во внутреннем кармане куртки свёрток, я вытащил его и разжал пальцы. Деньги упали на стол с тупым отскоком.

— Ты что?!

— Ставок больше нет, — отчеканил крупье. Голос прозвучал сухим, механическим щелчком.

Дробный стук раздался в его руках. Сухой, ритмичный шелест сопровождал скольжение карт. Одному. Второму. Третьему. Наконец очередь дошла до меня.

Карта плотно резанула воздух.

Затем ещё один круг. Вторая карта накрыла стол.

Крупье аккуратно перевернул первую.

Шесть.

Я подвинул пальцы в сторону уголка. Зацепив ногтём, резко перевернул её.

Четыре.

Затем вторую.

Двойка. Шесть в сумме.

— Ещё.

Третья карта стукнула меня по костяшке.

«Остро. Режет».

Я перевернул.

Семь. Итого тринадцать.

— Мало. Ещё.

Ламинированный край карт отражал фиолетовые вспышки стробоскопа.

Легла ещё одна.

Четвёрка. Семнадцать. «Мало».

В горле сухой ком. Лёгкие защекотало.

«Мне мало».

— Ещё.

Карта глухо упала на стол. Музыка стихла. Танцпол замер. Стол больше не трясся.

Я сглотнул. Кадык с тяжестью прошёлся по горлу.

Туз. Восемнадцать.

«Всё. Ещё. Мало».

Кто-то толкнул меня в спину. Это уже не имело значения. Ничто уже не имело значения. Здесь были только я, крупье и этот стол.

— Ещё.

— У вас восемнадцать. Уверены?

Я показательно кивнул.

Он стиснул верхнюю карту. Ещё одна медленно легла на стол. Рубашка кверху.

Зубы скрежут. В ушах только собственное дыхание. Я натянул улыбку. Карта с хлопком перевернулась. На ней красным напечатано — тройка червей.

— Двадцать одно, — продавил я.

Смех сухими, удушливыми толчками пошёл из горла, переходя в кашель. В ушах зазвенело, кровь ударила в голову. Руки сами заколотили по столу. Я выжимал из себя остатки воздуха:

— Вот так вот, Сёма! Учись!

— Да…

— Ну что?! Сегодня я угощаю?!

— Пожалуй, — тихо буркнул Семён.

На стол легла вторая пачка — точный зеркальный платёж. Я сгрёб её одним движением, вминая пальцы в пружинящую бумагу.

«Ну наконец-то. Внутри всё дрожит».

***

— Ну! Как тебе?! Ловко я его?!

— Да… Ловко… — Семён попинывал камешек, не поднимая глаз от башмаков.

— Ну что, куда зайдём?

Он глубоко вздохнул:

— Я… наверное, домой пойду. Маму завтра надо навестить, поэтому лягу пораньше. — Он упрятал руки в карманы потёртого пальто и пошёл прочь, даже не оглянувшись.

«Вот как…»

***

«Дурак Семён».

На лице застыла глупая улыбка.

«Но как же я всё-таки его!»

Пластиковые ручки въедались в пальцы, врезались добела, но тяжесть пакетов казалась почти невесомой. Внутри перекатывалось баночное стекло и коробки.

«Приятная тяжесть победы».

Фонари закрутили над головой длинные тени. Ветви туго зашумели от налетающего ветра. Я втянул воздух носом — сухой, остывающий за день асфальт отдавал накопленным теплом.

«Пахнет летом».

Я срезал через бордюр, обогнул припаркованный кузов и выскочил к подъезду. Пальцы машинально нашли ключи, замок щёлкнул.

«Лифт не работает».

Я брал ступени через одну, через две. Пробежал три пролёта, выскочил на свой этаж и замер у нужной двери.

Палец вдавил кнопку. За дверью суховато прозвенел звонок. Она медленно открылась.

— Настя! Привет! — Я сходу сгрёб её в охапку, не снимая пакетов с рук.

Пластик с треском замялся между нами, жёсткий угол какой-то коробки ткнулся ей в рёбра. Я нырнул пальцами на дно пакета и выудил бархатный футляр.

— Смотри, это тебе.

Сначала она немного потупилась, но затем пальцы приняли коробочку.

— Спасибо, — проговорила она тихим, плоским голосом и натянула уголками губ улыбку. — Спасибо.

На фоне её потемневших, покрытых мозолями ладоней бархатная коробочка выглядела чужеродно.

— Ну... а где Славик? У меня и для него подарки есть.

Зайдя в коридор, я повернулся, чтобы услышать от неё ответ. Зрачки не дрогнули. Взгляд был направлен намного глубже и дальше, чем просто на синтетический квадрат.

«Пойду, пожалуй».

Тяжёлый запах сыра и копчёностей стоял в прихожей плотным, несъедобным пластом.

Я подошёл к двери Славы, прислушался и постучал.

Никто не ответил.

— Я вхожу! — сказал, поворачивая дверную ручку.

Внутри никого. Свет выключен, но и без него видно — в комнате пусто. Кровать без постельного белья, письменный стол и шкаф. Нигде ничего не лежит, не валяется и не висит. Ни часов, ни одежды, даже штор нет.

«В зал ушёл. Телевизор, наверное, смотрит».

Я притянул дверь обратно…

В гостиной Слава, скрючившись, пялился в телевизор: веки расслаблены, уголки губ опущены.

— Слав…

Он не обернулся.

— Я тут подарков…

Он встал. Выключил телевизор. Положил пульт на стол и ушёл в свою комнату, заперев за собой дверь.

Экран погас. Комнату затянуло темнотой. Единственным в квартире осталось моё собственное дыхание.