Суад Мехеннет.

Мне сказали прийти одной



скачать книгу бесплатно

В штате журнала были репортеры высшего класса, но им был нужен кто-то, у кого был бы доступ к арабской общине в Германии. Редактор рассказал обо мне, и я стала внештатным корреспондентом журнала – писала статьи, но в штат еще не входила. Для меня это был большой прорыв, что-то вроде неожиданной удачи, которая может помочь молодому репортеру сделать карьеру.

Чего я не знала в то время, так это того, что кто-то из журнала звонил в немецкие спецслужбы и спрашивал, «чиста» ли я. Не связана ли моя семья с какой-либо террористической группировкой? Насколько религиозны мои родители? Посещаю ли я мечеть, общаюсь ли с неправильными людьми? Не являюсь ли членом тайной ячейки, еще одним Мухаммедом Аттой в процессе создания? Как мусульманка и дочь иммигрантов я автоматически была под подозрением в Германии, стране, где я родилась.

Я с головой погрузилась в работу команды расследований «Дер Шпигель». Вскоре я заинтересовалась девятнадцатилетним немецким парнем по имени Деннис Джустен, обыкновенным молодым человеком из пригорода Франкфурта, который перешел в ислам. Казалось, Джустен превратился в правоверного мусульманина буквально в одну ночь, начав поститься на Рамадан и порвав со своей девушкой. Его родителей не очень заботило такое изменение в его жизни, пока он в один прекрасный день не исчез. В сентябре 2001 года Джустена арестовали при попытке нелегально пересечь границу Афганистана с Пакистаном. Его допрашивали в ФБР. Я позвонила редактору и сказала, что хочу взять интервью у родителей Джустена. Корреспонденты журнала несколько раз пытались поговорить с ними, но они отказывались. Я тоже не была уверена, что смогу их убедить, но мне было очень интересно, и я чувствовала, что должна попытаться.

Редактор очень хотел получить интервью с родителями Джустена, но он был не в восторге от моего участия.

– Лучше тебе держаться подальше от этого дела, – сказал он. – Когда речь идет о мечети или исламском книжном магазине, ты можешь этим заниматься. Но это немецкие родители.

– Не понимаю, что вы пытаетесь мне сказать, – ответила я.

– Ну, я представил, что нахожусь в их положении и вижу, что кто-то вроде тебя стучится ко мне в дверь. Я бы мог подумать, что ты шпион Талибана.

Я снова почувствовала острую боль в желудке. Меня чуть не вырвало. Было такое ощущение, что мои собственные коллеги и редакторы мне не доверяют. Я знала, что этот редактор не поддержит продление договора со мной и мой уход из журнала – это только вопрос времени. Поэтому я решила доказать, что он неправ. В тот вечер я без всякого редакторского задания поехала в дом родителей Денниса Джустена. Там был его дедушка, который поговорил с родителями от моего имени. Я встретилась с ними тем же вечером. На следующий день они согласились дать интервью. Я записала их историю вместе с коллегой из франкфуртского офиса.

Потом я позвонила редактору. «Видите, они не считают меня шпионом Талибана», – сказала я ему.

Я надеялась на то, что он поймет, как сильно его слова ранили меня и что следующему репортеру мусульманского происхождения, работающему в журнале, не придется столкнуться с такими же предрассудками.

Мой первый опыт в журналистике разочаровал меня и дал мне ощущения отчуждения и отторжения, которые испытывают многие мусульмане в Европе.

Но я не позволила этим чувствам остановить мое расследование того, что же в действительности происходило на улицах. Мне по-прежнему важно было узнать, как молодым арабам могли промыть мозги в стране, где я родилась и где они сами появились на свет. Той же осенью я снова позвонила аль Хаджи.

– Я бы хотела увидеть вашу мечеть, – сказала я.

– Не говори никому, что ты журналистка, – посоветовал он. – У тебя есть хиджаб? Знаешь, сестра Суад, тебе придется его надеть.

Я сказала, что он может не беспокоиться по этому поводу. Когда я заходила в мечеть, у меня возникло странное ощущение, как будто я буквально иду по стопам Мухаммеда Атти. Мое сердце забилось сильнее. Я не могла взглянуть на лица людей, которые пришли туда помолиться, – мне казалось, что они тут же увидят, что я репортер.

Для меня мечетью всегда было внушительное здание, увенчанное минаретом. Здесь мечеть стояла на одной улице с секс-шопами, у входа в которые стояли проститутки. Ничем не выделяющееся здание располагалось в захудалом районе неподалеку от железнодорожного вокзала Гамбурга, прямо напротив полицейского участка. Комната, где молились мужчины, радовала глаз разнообразием цветов: на полу лежали яркие ковры, а стены были выкрашены в бирюзовый цвет. Она была достаточно просторной, чтобы вместить несколько сотен человек. Молитвенная комната для женщин была, напротив, незамысловатой и тесной.

После молитвы я пробралась в библиотеку мечети. Там были видеозаписи имама Мохаммада Физази, яростного проповедника из Танжера, оказавшего очень большое влияние на Атту. «Евреям и участникам Крестовых походов надо перерезать горло», – говорил имам во время проповеди, которая была снята в аль-Кудс. В мечети я поговорила с египтянином и марокканцем, которые знали Атту и его друзей. Я спрашивала, как они приобрели радикальные взгляды и почему кончили тем, что убивали людей. Египтянин сказал, что у меня «мозги промыты западной прессой, что не удивительно, потому что ты кончила тем, что работаешь на них. Подумай только о тех десятках тысяч мусульман, которые умерли за все эти годы, а их даже не упоминали в новостях». Он сказал, что Атта и другие угонщики самолетов «отплатили американцам за то, что они и евреи делали с нами все это время».

Я была несколько шокирована, но также я была очень молода. Я подумала, что если они думают так, то мне просто надо провести больше времени с ними, чтобы их понять.

Вскоре я вернулась во Франкфурт и пыталась совмещать свой фриланс в журналистике с учебой. Также я начала посещать заседания крупного процесса против террористов. Обвинения были выдвинуты против пяти алжирцев, которые собирались взорвать собор Святой Богоматери и рождественскую ярмарку во французском городе Страсбурге в декабре 2000 года, за девять месяцев до 11 сентября. Большинство этих людей прошли подготовку в тренировочных лагерях в Афганистане, и я хотела понять, кем они были и почему приняли решение сделать то, что собирались. Иногда я писала статьи в одну из франкфуртских газет или репортажи для радиостанции, но по-настоящему именно мой собственный интерес заставлял меня ходить на эти заседания.

Во время перерыва в суде в кофейне по соседству я встретила американских журналистов. Среди них была Шэннон Смайли, американка, которая работала в берлинском отделении «Вашингтон пост» как помощник корреспондента и местный корреспондент. Она говорила по-немецки, и мы уже разговаривали в зале суда. Также там был парень из Associated Press, кто-то из «Чикаго трибьюн» и женщина из агентства Reuters. Еще там был один репортер, с которым я никогда не встречалась раньше, – Питер Финн, начальник берлинского отделения «Вашингтон пост», который много писал о международном терроризме.

– «Уотергейт» в «Вашингтон пост»? – спросила я, когда меня представили Питеру.

Он улыбнулся. Я не могла поверить, что сижу за одним столиком с ведущим корреспондентом этой газеты. Я спросила, так же ли Вудворд и Бернстейн красивы в реальной жизни, как актеры в фильме. Питер и Шэннон засмеялись.

В то время я с трудом говорила по-английски. Но с помощью Шэннон мы поговорили о Гамбурге, и я рассказала о людях, с которыми там познакомилась.

– Интересно, – сказал Питер.

Через неделю мне позвонила Шэннон. Она сказала, что Питер хочет мне что-то предложить и мы должны встретиться. Сердце мое стучало очень быстро, когда в один прекрасный день в мае 2002 года я входила в комнату для завтраков отеля «Штайгенбергер» в аэропорту. Питер встал, чтобы поздороваться со мной. Он сказал, что работает над статьей о Гамбургской ячейке для «Вашингтон пост». Предполагалось, что она будет на первой полосе газеты в годовщину событий 11 сентября.

– Не хотите поработать со мной вместе? – спросил он.

Я чуть не расплакалась. После того, чего я натерпелась от немецких журналистов, передо мной стоял репортер из «Вашингтон пост» и спрашивал, не хочу ли я поработать с ним над статьей! Но не придется ли мне горько разочароваться? В Гамбурге я видела, как некоторые репортеры давили на арабских студентов, показывая их фотографии с угонщиками самолетов и говоря, что эти фотографии будут опубликованы, если те не согласятся на интервью. У меня были опасения насчет работы с Питером.

– Будем ли мы шантажировать арабских студентов? – напрямую спросила я.

– Мы такого не делаем, – ответил он. – Вы должны следовать этическим принципам газеты.

Он объяснил, что мы всегда говорим людям, на кого работаем, и никогда не шантажируем своих информаторов. Это было начало нового пути в мир журналистики, о котором я всегда мечтала.

Получив новое задание, мне нужно было вернуться в аль-Кудс. Я хотела узнать, не была ли эта мечеть тем самым местом, куда люди приходят, а потом выходят оттуда террористами. Я хотела узнать, кто их там учит. Где в моей религии говорится о том, что у мусульман есть право убивать невинных людей?

Я вернулась в Гамбург, говорила с молодыми людьми, которые знали угонщиков самолетов, ходила в те места, куда ходили они, читала те же самые суровые интерпретации Корана и книги о том, как мусульмане должны вести себя на Западе, которые читали они. Я больше не нервничала и не чувствовала, что я на Стейндамм не на своем месте.

Я узнала, как действовали Атта и его группа и как на них повлияли ветераны войн в Боснии и Афганистане, состоящие в «Аль-Каиде». Я узнала, как их заговор, который плели прямо на виду у властей, оставался скрытым.

11 сентября 2002 года я вошла в мир американской журналистики. Финн упомянул меня как человека, который внес вклад в написание длинной статьи, вышедшей в «Вашингтон пост» и озаглавленной «Гамбургский котел терроризма». Можно сказать, что я подошла к концу своего долгого пути. Но мне еще было куда идти.

Одним холодным осенним днем того же года я присоединилась к толпе журналистов со всего мира, выстроившихся в очередь перед зданием суда в Гамбурге. Нам сказали прибыть за четыре часа до начала процесса, чтобы получить шанс взять пропуск на процесс первого из обвиняемых в прямом соучастии в терактах 11 сентября Мунира эль-Мотассадека, двадцативосьмилетнего марокканского студента из Гамбурга, который дружил с Мухаммедом Аттой и расписался в качестве свидетеля на его завещании. Обвинители утверждали, что Мотассадек вел финансовые дела Гамбургской ячейки, оплачивал квартиру и коммунальные платежи за пилота-камикадзе по имени Марван аль-Шеххи и посылал ему деньги в Америку. Мотассадек обвинялся в соучастии убийству более трех тысяч человек и в принадлежности к террористической организации. Он утверждал, что ничего не знал о заговоре. Если его вину удастся доказать, он может провести в тюрьме до пятнадцати лет.

После статьи к годовщине событий 11 сентября «Вашингтон пост» заключил со мной договор. Также я начала посещать курсы интенсивного обучения английскому, чтобы не только подбирать материал для статей, но и писать самой. В качестве одного из моих первых заданий для «Вашингтон пост» Питер Финн послал меня получить аккредитацию на процесс Мотассадека. Но пока я мерзла среди корреспондентов, операторов и режиссеров из Азии, арабских стран и всех крупных новостных организаций Америки, я и понятия не имела, как освещение суда над Мотассадеком изменит всю мою жизнь. Оно забросит меня в зону в военных действия, а оттуда – в сердце джихадистских организаций, в том числе Исламского государства.

Процесс должен был продлиться несколько месяцев. Мы с Питером присутствовали на нескольких первых заседаниях, а потом переключились на другие темы. В Гамбург мы вернулись несколько недель спустя, когда приехали родственники жертв терактов 11 сентября, чтобы принести свидетельские показания. Одной из самых впечатляющих фигур была Морин Фаннинг, жена пожарного, погибшего в Мировом торговом центре. Фаннинг потрясла меня своей силой и решительностью. У нее было двое сыновей-аутистов, и после смерти мужа она была вынуждена отправить старшего, четырнадцатилетнего, в приемную семью, а сама заботилась о шестилетнем мальчике, который не умел ни читать, ни писать, ни говорить. Как и другие родственники жертв, она все еще ждала помощи от правительства Соединенных Штатов. Она в первый раз приехала в Гамбург, и, выслушав ее показания, некоторые из нас решили пригласить женщину на обед.

Был холодный, темный вечер в начале зимы. Мы выбрали ресторан, где готовили стейки, в центре города, неподалеку от нашего отеля. Я сидела рядом с Питером, напротив Фаннинг. Некоторые репортеры заказали пиво, но я пила свой обычный коктейль – яблочный сок с газированной водой. Мы ели и разговаривали о процессе. Когда после обеда мы заказали эспрессо, Фаннинг начала нам открываться. Она сказала, что винит террористов за атаку, в которой погиб ее муж, но также обвиняет и правительство Соединенных Штатов и даже нас, журналистов. «Никто никогда не говорил нам, что на свете есть люди, которые нас так сильно ненавидят, – сказала она. – Почему мы об этом не знали? Политики нам ничего не говорили. Вы, журналисты, тоже нам не сказали».

Потом Морин посмотрела прямо на меня. Из наших предыдущих разговоров она знала о моем арабском происхождении. «Почему вы ненавидите нас так сильно?» – спросила она. Я пробормотала что-то о том, что внешняя политика Запада непопулярна в арабском мире. Это был неопределенный ответ, и, думаю, она почувствовала, что мне было очень неловко, но этот момент также имел для меня очень большое значение. Эта женщина спрашивала, выполнили ли мы свою работу, и я нашла ее обвинение вполне законным. «Почему мы не делали работу лучше, чтобы рассказать таким людям, как Морин Фаннинг, о том, что думают о них джихадисты?» – задала я себе вопрос. Вернувшись в отель после обеда, я спросила Питера, что он думает об освещении террористических атак в Соединенных Штатах до 11 сентября. Он сказал, что, конечно, журналисты писали об Афганистане, когда там в восьмидесятые были русские. Но немногие западные репортеры разговаривали с членами «Аль-Каиды» или других террористических групп, и немногие понимали их точку зрения.

– Но не думаешь ли ты, что это интересно? – спросила я. – И разве это не наша работа?

– Конечно, наша. Но у кого есть доступ к этим людям? До них очень трудно добраться.

Я ничего не сказала, но подумала: «Возможно, мы должны попытаться».

В следующие недели и месяцы я снова и снова прокручивала в голове вопрос Фаннинг. Даже при своем происхождении я и понятия не имела, почему Мухаммед Атта и его товарищи ощущали себя именно так. Нас не растили в ненависти к Соединенным Штатам. Эти нападения были неожиданностью и для меня. Я чувствовала, что обязана узнать, что двигало этими людьми и что движет другими, такими же, как они.

Мы уже слышали о возможности американского вторжения в Ирак. Осенью 2002-го и в начале 2003 года тщательно следила за освещением деятельности инспекторов ООН, которые искали оружие массового поражения, делавшее, по словам официальных представителей Соединенных Штатов, Саддама Хусейна угрозой для всего мира. Я все еще была студенткой университета, но из-за моего арабского происхождения и внештатной работы в «Вашингтон пост» одна из радиостанций Франкфурта попросила меня принять участие в дебатах о войне. Другие оппоненты поддерживали вторжение, но я не смогла сдержаться. Я сказала аудитории, что нужно дать возможность инспекторам по оружию закончить свою работу. Если Соединенные Штаты вторгнутся в Ирак и выяснится, что там нет никакого оружия массового поражения, терроризма станет еще больше. Моя сестра и ее друг, которые были в аудитории, зааплодировали мне, но это было совсем не то, что хотели услышать немецкие интеллектуалы и дипломаты. После дискуссии некоторые из оппонентов отказались пожать мне руку.

Напротив, в публицистических статьях и на телевидении часто выдвигали аргумент насчет того, что даже если у Саддама Хусейна и нет оружия массового поражения, то он все равно остается плохим человеком, деспотом, который убивает своих собственных людей, монстром, который уничтожает курдов. Я не могла возразить ни одному из этих аргументов, но обо всем этом было известно уже многие годы. Но где доказательства того, что у Саддама все-таки есть оружие массового поражения или что он собирается его использовать? Важным источником информации для американцев был Рафид Ахмед Алван аль-Джанаби, политэмигрант из Ирака, прибывший в Германию в 1999 году. Он рассказал немецкой разведке, что в Ираке работал на сельскохозяйственном предприятии, которое служило прикрытием для тайной разработки биологического оружия. Немцы поделились тревожными заявлениями аль-Джанаби с Разведывательным управлением Министерства обороны США, и, несмотря на то что немецкая сторона позже предупреждала американцев о том, что источник (получивший в американской разведке кодовое наименование «Финт»), возможно, ненадежен, администрация Буша не обращала внимания на предупреждения и принимала это утверждение как факт.

В Организации Объединенных Наций госсекретарь Колин Пауэлл доказывал, что Саддам Хусейн связан с событиями 11 сентября, так как поддерживает деятельность «Аль-Каиды» в Ираке. Пауэлл говорил о «зловещей связи между Ираком и террористической сетью «Аль-Каиды», связи, которая соединяет классические террористические организации и современные методы убийства». Он сказал, что Ирак Саддама Хусейна стал домом для «смертельно опасной террористической сети, возглавляемой Абу Мусабом аль-Заркави», иорданцем, который более десяти лет назад воевал в Афганистане и был соратником Усамы бен Ладена. По словам Пауэлла, Заркави вернулся в Афганистан в 2000 году и руководил тренировочным лагерем для террористов, специализирующихся в применении ядов.

Слова Пауэлла и их возможные последствия ужасали. Сегодня мы знаем, что Саддам Хусейн ненавидел «Аль-Каиду» не меньше, чем американцы, и что у Ирака не было никакого оружия массового поражения. Но в то время мнения общественности разделились. Некоторые из моих преподавателей говорили, что вторжение Соединенных Штатов в Ирак нарушает нормы международного права, в то время как другие, казалось, даже жаждали этой войны.

– Саддам Хусейн – опасный человек, – доказывал один из моих преподавателей. – Если у него есть это оружие, мир в опасности.

– Что бы ни случилось, нужно предоставить доказательства, чтобы доказать чью-то вину, – отвечала я.

Но он не хотел меня слышать. Он был уверен, что Ирак станет лучше без Саддама. Все эти рассуждения меня злили. Я чувствовала, что мне нужно быть в Ираке, чтобы своими глазами увидеть, что там происходит. Я не хотела быть такой, как все эти «эксперты» по международной политике, которые комфортабельно живут в Германии, но день и ночь рассуждают по телевидению о «горячих точках» во всем мире и не решаются побывать в них. Я снова вспомнила известного корреспондента, пишущего о мировых проблемах, который выступал у нас в школе журналистики и рассказывал, как писал репортажи об Иране по телефону.

Я спросила Питера о том, есть ли возможность поехать в Ирак через «Вашингтон пост».

– А ты уверена, что действительно хочешь туда сейчас поехать и в конце концов оказаться на войне? – спросил он. – А как насчет твоих родителей? Что они говорят?

– Я с ними об этом еще не говорила.

Через несколько часов Питер перезвонил.

– Хорошо, – сказал он. – Если ты сможешь получить визу, то есть одна история, которой мы должны заняться как можно скорее. Нам нужно найти дипломата, который по непроверенной информации встречался с Мухаммедом Аттой в Праге. Нам нужно найти аль-Ани.

Ахмад Халил Ибрагим Самир аль-Ани был офицером иракской разведки, который в 2001 году в качестве дипломата работал в Праге и которого обвиняли в том, что в апреле, за пять месяцев до атаки на Нью-Йорк и Вашингтон, он встречался с Аттой. Высокопоставленный чешский чиновник упомянул об этой встрече на пресс-конференции в октябре 2001 года, и это стало главным доказательством связи «Аль-Каиды» с Саддамом Хусейном.

Я подала заявку на получение визы в посольство Ирака в Берлине. Когда я пришла, чиновник консульской службы с удивлением посмотрел на меня:

– Вы хотите поехать в Ирак? Сейчас?

– Да, – ответила я.

– Вы хотите поехать туда в то время, когда люди пытаются найти способ выбраться оттуда? – спросил он. – Зачем? Посмотреть на войну?

– Нет. Я хочу поехать туда и узнать, действительно ли есть причины для этой войны или они придуманы.

Он посмотрел на меня, и его темные карие глаза расширились.

– Да кого заботит, есть эти причины или их нет? – спросил он. – Вы думаете, кого-то волнует правда? Вы так наивны. Вы думаете, американцев волнуют жизни иракцев? Или тот факт, что мы не имеем никакого отношения к 11 сентября и оружию массового поражения?

– Я хочу поехать и узнать, где правда, – сказала я. – Мы с коллегами действительно очень заинтересованы в поисках истины.

Он громко рассмеялся:

– Ну посмотрим, что об этом думает Багдад и дадут ли вам визу!

Он встал и подошел, чтобы пожать мне руку.

– Как я узнаю о получении визы?

– Вам позвонят.

Я собралась было уходить.

– Подождите, – сказал он.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9