Суад Мехеннет.

Мне сказали прийти одной



скачать книгу бесплатно

– А вы там были? – спросила я.

– Нет, – ответил он, – я брал интервью по телефону.

Я просто не могла поверить тому, что услышала.

– А вы подумали о своих информаторах? Вы никогда не предполагали, что, если вы говорите по телефону, разведывательные службы могут прослушивать разговоры и ваши информаторы из-за этого попадут в беду?

Репортер мрачно посмотрел на меня. Он сказал, что такие угрозы очень часто переоценивают. Но я вспомнила, как Вудворд и Бернстейн назначали встречи в отдаленных местах как раз для того, чтобы их не подслушали. Я сказала репортеру, что брала интервью у европейского лидера Рабочей партии Курдистана лично именно по этой причине. Позже некоторые из моих однокурсников критиковали меня за то, что я позволила себе разговаривать с их кумиром в таком тоне, но по сравнению с Вудвордом и Бернстейном мои однокурсники выглядели раздражающе нелогичными.

В начале 2001 года, незадолго до выпуска, наша группа организовала пятидневную поездку в Нью-Йорк. Я дрожала от предвкушения увидеть страну, которой я восхищалась из-за ее фильмов и журналистики. Кроме того, я мечтала съесть на обед настоящий американский гамбургер. Школа выделяла нам некоторую сумму денег, но ее хватало только, чтобы покрыть расходы на авиаперелет и частично – на проживание. На остальные расходы я использовала деньги, которые заработала по выходным на радиостанции.

В Нью-Йорке я бродила по городу в одиночестве. Люди здесь были не такие, как в Германии. Они все время куда-то спешили, но при этом улыбались. Я сходила во Всемирный торговый центр и постояла около башен-близнецов. Вместе с однокурсниками мы побывали в «Нью-Йорк таймс», посмотрели на развешанные на стене Пулицеровские премии и побывали в редакции новостей, которая очень напоминала ту, которую показывали в фильме «Вся королевская рать». Это было как сон. Я все время задавалась вопросом: что было бы, если бы мои родители поселились в Соединенных Штатах, а не в Германии или если бы они были достаточно богаты, чтобы на год послать меня в Англию или Америку для изучения английского? Может, тогда у меня появился бы шанс попасть на работу в «Нью-Йорк таймс» или «Вашингтон пост»?

В мае я окончила журналистскую школу и вернулась во Франкфурт, где хотела завершить получение университетской степени по политологии и международным отношениям и в конечном счете устроиться на работу корреспондентом на немецкое радио или писать в журнале, специализирующемся на проблемах Ближнего Востока или Северной Африки.

Таков был мой план, но в реальности все пошло совсем по-другому. Я делила свое время между учебой и написанием статей в местные газеты и на радио. Чтобы не платить за жилье, я жила с родителями, но откладывать много денег мне в итоге не удавалось. После многих лет каторжного труда в плохо проветриваемой кухне у отца начались астма и боли в спине, которые не давали ему подолгу стоять на ногах. К тому времени, когда я вернулась домой, он работал сокращенный рабочий день и вскоре ушел на пенсию.

Мама тоже рано ушла на пенсию из-за болей в спине и плечах, возникших из-за того, что она годами таскала тяжелые утюги в церковной прачечной. Также родители страдали от депрессии, хотя они об этом и не говорили. Иммигранты их поколения, уборщицы и повара, они тяжело работали и никогда не поднимали голову, никогда не бросали вызов властям «немецких немцев». Многие годы мама ходила к врачу, назначавшему ей болезненные инъекции от шума в ушах, который так и не прошел. Мама смиренно допускала, что он знает, что делает, пока я не пошла с ней на прием и не спросила, почему ее состояние не улучшается. Доктор был чрезвычайно удивлен.

– Обычно такие люди, как ваша мать, не задают вопросов, – сказал он.

– Мы не понимаем, что у нас тоже есть права, – позже сказала мне мама. – Мы никогда не решаемся ни о чем спрашивать.

Родители покинули свои дома и свои семьи, они без устали работали, чтобы создать лучшую, более легкую жизнь для своих детей, но нам все равно приходилось страдать. Когда босс моего отца несколько лет назад умер, хозяева здания в красивом зажиточном районе, где я выросла, решили продать дом, и нас попросили выехать с квартиры. Мы переехали в другую часть города, в район, где раньше жили американские военные и все дома выглядели абсолютно одинаково. Бывшие бараки покупали и превращали в дешевое жилье, по большей части оно предназначалось для иммигрантов. В нашей новой квартире входная дверь открывалась прямо в гостиную, как это принято в американских домах, в то время как у немцев обычно бывают прихожая и коридор, ведущие в более интимное жилое пространство. Управляющие этих зданий расхваливали встроенные шкафы и книжные полки, но позже мы узнали, что некоторые из них впитали яд из дезинфицирующих веществ, которые использовали, чтобы их отмыть.

Моя сестра Фатима работала, но зарабатывала немного и из-за своей инвалидности нуждалась в поддержке. Брат еще учился в школе. Поскольку родители больше не могли много работать, все обеспечение семьи легло на наши с Ханнан плечи. На двери моей спальни все еще висела фотография Редфорда и Хоффмана, но теперь я знала, где я должна быть – не в гламурном мире американской журналистики, а здесь, дома.

Вскоре после того, как я вернулась во Франкфурт, я узнала, что радиостанции, где я работала в ток-шоу для иммигрантов и в музыкальной программе, требуется подменный корреспондент в Рабате, столице Марокко. Во время учебы в школе журналистики я проходила шестинедельную стажировку с предыдущим корреспондентом радиостанции в Рабате. Ее звали Клаудия Соттер, и мы подружились. Теперь она уезжала, и радиостанция нашла ей замену, но им нужен был человек, который бы освещал события в северной и западной Африке, когда основной корреспондент находится в отпуске. Я работала в самых разных программах на этой радиостанции, а моя практика и поездки к бабушке сделали для меня Марокко вторым домом. Я говорила на марокканском диалекте арабского, и Клаудия посоветовала мне попробовать получить это место.

Я встретилась с редактором, но все пошло не так, как я надеялась. Редактор объяснил, что он не будет посылать человека, который практически родился в этой стране, для того чтобы он освещал то, что там происходит. Я сказала, что никак не могу понять его логику, но в любом случае это не имеет никакого значения, потому что я родилась во Франкфурте.

Редактор явно чувствовал себя неуютно. Он объяснил, что я происхожу из Марокко и поэтому он не может утвердить мою кандидатуру на эту должность. У меня от обиды засосало в желудке, а на глаза навернулись слезы. «Не смей здесь реветь!» – приказала я себе.

Я повторила, что родилась в Германии, и объяснила, что на самом деле мои родители родом из двух разных стран – Марокко и Турции. Если следовать его логике, добавила я, то он должен немедленно уволить всех «немецких немцев», которые освещают события в Германии, и принять вместо них на работу иностранцев. Он побледнел и сказал, что нам больше не о чем разговаривать. Я вскочила и выбежала из его кабинета как раз в тот момент, когда по моим щекам полились слезы. «Тебя никогда не будут считать настоящей немкой, – думала я. – У тебя нет никакого шанса в журналистике».

Три месяца спустя, во вторник в сентябре, я слушала моего любимого преподавателя международных отношений Лотара Брока. Лекция была посвящена… чему-то. Не помню точно, потому что на самом деле я не слушала. В начале занятия я выключила звонок своего мобильного телефона, но за последний час несколько раз чувствовала, как он вибрирует у меня в сумке. Случилось что-то ужасное. Единственной причиной того, что кто-то снова и снова звонил мне, могло быть только несчастье в моей семье.

Когда профессор Брок отпустил нас на перерыв, я поспешила выскочить из аудитории. Сообщения на телефоне подтвердили мои страхи: «Суад, ты где?», «Суад, ты должна вернуться домой!», «Суад, возвращайся немедленно!»

Да, дома однозначно что-то случилось. Я побежала обратно в аудиторию и отпросилась у профессора Брока. «Идите домой, – сказал он. – Надеюсь, что все в порядке. Дайте мне знать, как у вас дела, хорошо?»

Я побежала на автобус и после двадцатиминутной поездки вбежала в двери своей квартиры. Все, кроме папы, который был на работе, сидели вокруг телевизора.

Лишившись дара речи, я села и уставилась на сцены бойни в Нью-Йорке. Я немедленно вспомнила свою поездку туда полгода назад. Я ходила в нижний Манхэттен специально, чтобы увидеть Мировой торговый центр, и башни-близнецы гордо стояли над городом, как символы американского процветания и силы.

Теперь их не было. И все эти погибшие…

– Может быть, это были русские, – с надеждой сказала мама.

Но это было маловероятно.

Я посмотрела на Ханнан, которая смотрела на меня.

– Надеюсь, арабы в этом не замешаны, – сказала она. – Потому что если это они, то ответный удар будет ужасным.

Но мы с ней уже все знали. Здесь, в Германии, мусульмане будут страдать. Мы с ужасом и непониманием смотрели на телевизионные репортажи, которые теперь приходили не только из Нью-Йорка, но и из Вашингтона и маленького городка в штате Пенсильвания. Как это могло случиться? Что может заставить людей действовать с такой жестокостью, с такой ненавистью, с таким экстремизмом?

Очень скоро выяснилась роль Германии в трагедии. Мы узнали, что организатор теракта Мухаммед Атта, два других угонщика и еще несколько ключевых людей жили в Гамбурге и состояли в тайной организации, которая позже стала известна как Гамбургская ячейка.

Я сказала своим преподавателям, что мне нужно поехать туда и разузнать, что случилось. Я позвонила своей бывшей квартирной хозяйке, и оказалось, что моя комната все еще свободна. Я уехала на следующем же поезде до Гамбурга.

Я не работала ни в какой определенной газете, поэтому стала писать как фрилансер. Немецкие газеты были заполнены заметками о связи группы Мухаммеда Атта с мечетью Аль-Кудc в Гамбурге. Марокканский студент, который знал Атту, рассказал мне, что Мухаммед был очень умным, но чрезвычайно серьезно относился к исламу. «Если хочешь узнать больше, иди на Стейндамм», – сказал мне этот студент, имея в виду всегда заполненную людьми улицу в гамбургском квартале красных фонарей. Он сообщил, что Атта и его друзья имели обыкновение обедать в кафе, где жарили цыплят, и дал мне адрес.

Итак, я надела стандартную униформу всех студентов – джинсы и свитер, добавила на лицо помаду и густую черную подводку, которой любили пользоваться марокканские женщины, и отправилась на Стейндамм. В этом районе, где я никогда не бывала за время моей учебы в Гамбурге, секс-шопы, кинотеатры, демонстрирующие порнографию, и проститутки сосуществовали с маленькими турецкими, арабскими и персидскими продуктовыми магазинами и неофициальными мечетями. Я не ожидала такого и чувствовала себя немного не в своей тарелке, замечая, что люди на улице поглядывают на меня.

Я зашла в маленький ресторанчик, о котором говорил студент, и села за столик около окна, чтобы наблюдать за тем, что происходит на улице. Я заказала хлеб с медом, сидела и слушала, как люди за соседними столиками говорят по-арабски. Они опасались, что их бизнес пострадает из-за последних событий, и предостерегали друг друга от бесед с репортерами.

Я услышала, как один мужчина спрашивает другого: «Как жизнь, брат?» – и решила, что он и его приятель, должно быть, родственники. Позже я узнала, что нечто вроде братства объединяет всех мусульман, независимо от того, где они живут.

Другой мужчина ответил, что он знал некоторых людей в тех самолетах:

– О, Боже, эти журналисты! Они задают море вопросов! И, кажется, думают, что мы все здесь террористы!

Я немного посидела с чашкой чая. В ресторанчике была отдельная комната для семей и детей, но я сидела в общем зале вместе с мужчинами. Люди за соседними столиками, должно быть, считали меня странной, поскольку я сидела в этом месте совершенно одна.

За соседним столиком сидела группа мужчин. Один из них явно был уважаемой персоной. Другие внимательно слушали, когда он говорил, и кивали, соглашаясь с ним. Он говорил на марокканском диалекте арабского.

– Откуда нам было знать? – спросил он. – Они были такими милыми ребятами.

Я поняла, что если буду сидеть тихо и слушать, то могу что-нибудь узнать. Я узнала, что эти мужчины были прихожанами мечети аль-Кудс. Мужчину, которого слушали все остальные, звали аль Хаджи, и он был главой совета мечети. Иногда репортерам просто везет, и они выбирают правильный ресторанчик, чтобы выпить чашку чая.

Я вернулась к себе в квартиру и занялась поисками телефона мечети. В телефонной книге его не было, а выход в Интернет в квартире отсутствовал, поэтому мне пришлось пойти в интернет-кафе, чтобы раздобыть номер и позвонить по нему.

– Ассалям алейкум, – ответил мне мужской голос.

Это означало пожелание мира.

В возбуждении я не ответила «ва’алейкум ассалям» – традиционный ответ на приветствие. Наслушавшись жалоб на репортеров, я не стала говорить о цели своего звонка и просто попросила позвать аль Хаджи.

– Просто скажите ему, что это Суад, – сказала я.

– Тут тебе звонит какая-то девушка по имени Суад! – крикнул ответивший мне мужчина.

Когда аль Хаджи подошел к телефону, я сказала:

– Меня зовут Суад. Я марокканка. Я просто пытаюсь узнать правду о том, что произошло.

Он был умным человеком.

– Я не хочу говорить с журналистами, – сказал он. – Они не уважают наши правила в мечети. На кого вы работаете?

– Я мусульманка. Я уважаю правила. Могли бы мы просто выпить чашку чая?

Он согласился встретиться со мной и выпить чаю в лавке около мечети на следующий день. Я пообещала, что не буду записывать разговор. Я делала первые робкие шаги в тот мир, где никогда еще не бывала.

У меня было так много вопросов, среди которых не последним был вопрос о том, как мне вообще с ним разговаривать. Я снова оделась в обычную одежду немецкого студента: джинсы, кроссовки, рубашка, пиджак. Аль Хаджи пришел в арабских брюках и тунике. У него была длинная борода, и выглядел он очень официально.

– Это вы Суад? – спросил он, прежде чем сесть. – Мы ничего не сделали. Мы не могли ничего с этим поделать. Мы не можем не пускать людей в мечеть. Они иногда приходили, молились, ели.

Я показала аль Хаджи фотографии людей, которые принимали участие в нападениях. Он внимательно изучил их.

– Это эль-Эмир, – сказал он, указывая на фотографию Атты, чье полное имя было Мухаммед эль-Эмир Атта. Аль Хаджи сказал, что он так и знал: люди будут говорить, что наша вера заставила нас нападать.

Какое-то время мы очень любезно разговаривали и, видимо, я ему начала нравиться. Он рассказал мне об одном месте неподалеку – о книжном магазине, где Атта иногда встречался со своими друзьями.

Я поняла, что добилась некоторого успеха, и вздохнула с облегчением: добыть информацию было возможно. На деле это оказалось достаточно просто. Но я беспокоилась, что ухватилась за не тот конец. Через десять минут после того, как аль Хаджи ушел, я зашла в книжный магазин, находившийся за углом мечети.

Книжный магазин представлял собой одну большую комнату с деревянным полом и деревянными книжными полками. Книги для женщин и детей стояли отдельно, в маленьком уголке, отделенном от основного зала занавеской. Здесь были книги на арабском, немецком и английском. Со мной поздоровались двое мужчин. Я представилась младшему из них, ему на вид было чуть за тридцать, и сказала, что я независимый журналист, который пытается понять, что же произошло. Очень помогло, что, как и он, я говорила на марокканском диалекте арабского.

– Сюда никакие журналисты не приходили, – сказал он. – Я спрашиваю, зачем вы пришли.

Я спросила, знал ли он Атту и других террористов.

– Они иногда заходили. Они были обыкновенными людьми.

– Почему они это сделали?

– Они занялись политикой. Спросите американцев, почему они убивают людей в Ираке и Палестине.

Мужчина рассказал мне, что сам он из Касабланки и раньше никогда не был религиозным. «У моего брата был бар», – сказал он, как будто пытался рассказать о своем светском прошлом. В какой-то момент, когда он отдыхал вместе со своей немецкой женой, он вдруг почувствовал, что живет не так, как следует. Вместе с братом они стали очень религиозными и вложили все свои деньги в книжный магазин. Со временем они и другие молодые люди их возраста становились последователями Атты, вместе молились, вместе изучали Коран и вращались в одних и тех же кругах.

В тот день, когда я пришла в книжный магазин, там сидела группа студентов. Они говорили о политике и критиковали Израиль. Они сказали мне, что ничего не имеют против американцев, потому что «знают, что люди хорошие», но возражают против вмешательства Америки в дела Ближнего Востока.

– Если вам мешает Израиль, то почему вы нападаете на Соединенные Штаты? – спросила я.

– Американцы поддерживают Израиль, – сказал один из мужчин.

Казалось, они обвиняют Соединенные Штаты во всем, что в мире идет не так. И тут прозвучало одно слово – «джихад».

– Что вы имеете в виду под джихадом? – спросила я.

– У нас есть право защищать себя, – сказал мне студент из Марокко.

– А кто лично на вас нападает? О чем вы говорите?

– Они нападают на нас.

– На Марокко никто не нападал.

– Мы думаем о себе не как о марокканцах, а как о мусульманах, – ответил он.

Я начала понимать, что попала в мир, от которого мои родители всегда старались меня защитить. Как журналист я должна была выполнять свою работу – писать о том, что происходит в умах людей, и объяснять это другим. Это было только начало пути.

Другому мужчине, египтянину, мои вопросы показались подозрительными.

– Почему ты хочешь об этом знать? – спросил он. – Кто вообще хочет знать правду? Разве все эти годы люди не видели, что происходит, и ничего не делали? Эти мужчины приняли решение, основываясь на правде.

После разговора с этими людьми я поняла, что хочу знать правду и что я ее еще не нашла. Прошло несколько дней, а я все вела свое расследование и разговаривала с людьми. Окрестности улицы Стейндамм были только первым из сюрпризов. Никогда не забуду свое первое интервью с отцом Мунира эль-Мотассадека, предполагаемого соучастника теракта 11 сентября. Оно состоялось в Гамбурге той осенью. Я надела костюм, решив, что так буду выглядеть профессиональнее. Но, когда мы встретились с героем моего интервью, он неодобрительно меня оглядел:

– А тебе не надо что-нибудь на себя набросить? – спросил он. – Сзади у тебя все видно. И где твой головной платок?

Я зашла в пакистанский магазин и купила очень длинную юбку и несколько шарфов.

В другой мечети, куда также ходили молиться Атта и его друзья, я услышала о войне в Боснии и в Персидском заливе с совсем другой точки зрения. Я думала, что в этих войнах Соединенные Штаты защищали мусульман. Но впервые в жизни я говорила с людьми, которые ненавидели Америку и смотрели на вмешательство Запада совсем по-другому. Они считали, что США и их европейские союзники преследовали только экономические цели и насильно навязывали свою «систему» и «образ жизни» другим народам. Некоторые вспоминали, что Соединенные Штаты сделали с Южной Америкой, в частности о том, что «они убили Че Гевару и других, потому что тем не нравился американский империализм». Также эти люди обвиняли Америку в том, что она многие годы поддерживала «геноцид против Палестины». Для них США были «большим дьяволом».

Также я услышала рассказы о значении и духе ислама, которые отличались от того, к чему я привыкла с детства. Как и мои родители, я считала, что религия должна быть отделена от политики. И вдруг я оказалась среди людей, чьи религиозные и политические воззрения безнадежно перепутались. Вначале связь Гамбурга с событиями 11 сентября озадачивала меня. Но чем больше времени я там проводила, тем сильнее становилась уверенность в том, что Мухаммед Атта и другие террористы приобрели радикальные взгляды и были завербованы в Германии.

Люди со Стейндамм описывали Атту как аскетического человека, сурового в своих мыслях и часто указывающего другим на их прегрешения. Он критиковал мусульман за то, что они слушают музыку и курят. Он и члены его ячейки не были «спящими» агентами. Атту, как и некоторых из его друзей, знали в городе. Но действовал он в этом параллельном мире, выпав из поля зрения немецких властей. Я считала из ряда вон выходящим, что никто в службе безопасности или в разведывательных службах не заметил такую экстремистскую деятельность.

Несмотря на мою наивность, даже тогда у меня было несколько преимуществ по сравнению с другими журналистами. Мечеть аль-Кудс, куда Атта и его кружок часто приходили молиться, управлялась марокканцами. В отличие от членов моей семьи, они носили длинные бороды, но мне во многом помогало то, что я говорила на марокканском диалекте арабского. Это действовало не только на марокканцев.

Однажды той осенью в Гамбурге я вышла на прогулку и встретила главу отдела расследований журнала «Дер Шпигель», который в прошлом году выступал у нас в школе журналистики. Он спросил, на кого я работаю.

– Сейчас – ни на кого, – ответила я.

– Но вы говорите по-арабски, – сказал он.

«Дер Шпигель» был одним из самых популярных еженедельников в Германии. Он славился своей честностью и смелостью. Это было одно из изданий, которые я больше всего уважала. В 1962 году редакторов журнала обвинили в государственной измене из-за того, что они опубликовали статью, где критиковалась боевая готовность страны. Основатель журнала даже попал в тюрьму вместе с несколькими редакторами и репортерами. В конце концов выяснилось, что министр обороны лгал о своей роли в этом деле, и его вынудили покинуть пост.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9